— Мы не на грёбаном обеде, мы пытаемся выяснить, нужна ли бедолаге помощь.
Он всё ещё не двигался. Мне хотелось врезать ему как следует.
Он спросил своим ультра — спокойным тоном:
— Так почему ты не позвал Ридж? Ты же хочешь вернуть её к делу.
Я сказал сквозь зубы:
— Потому что, похоже, она собирается замуж.
Это его наконец — то пробрало. Он почти ахнул.
— Ничего себе\! Кто счастливица?
Как сильно мы изменились в нашем обществе, что он естественно предположил, что это женщина. Я знал, что он знает о лесбиянстве Ридж, но лёгкость, с которой он спросил, всё равно поражала.
Я сказал:
— Слушай, мы можем обсудить всю эту херню потом?
Он наконец двинулся с места и сказал:
— Джек, тебе никогда не хочется более... спокойной жизни?
Я мог бы углубиться и сказать: Я хочу немного покоя. Как будто это могло случиться. Я сказал:
— Я хочу, чтобы ты заткнулся, блядь.
Он заткнулся.
Мы дошли до дома, и дверь открылась от нашего прикосновения.
Я сказал:
— Я пойду первым.
Он чуть не улыбнулся.
— Вот за это мы и платим тебе большие деньги.
— — —
Мы нашли его наверху, в постели. Выглядел он ужасно.
Он сказал:
— Джек, мой постоянный посетитель, вы пришли как раз вовремя. Моя сестра была здесь и убедила меня выпить.
Его улыбка была почти блаженной в своём сиянии. Он продолжил:
— Я всегда готов выпить — уверен, вы меня понимаете. Но она добавила туда какой — то яд, не слишком болезненный, но смертельный... Я чувствую, как жизнь уходит из меня, и мне кажется, что — то в этом есть правильное — что вы будете свидетелем моей кончины.
— Я вызову скорую.
Он покачал головой.
— Выпейте со мной на посошок, Джек. Выпейте, то есть, а не скорую.
Он слабо усмехнулся своей шутке, и это вызвало ужасный приступ кашля. Ему удалось выдохнуть:
— Боже на небесах, как я рад, что никогда не курил.
Я, увы, видел достаточно смертей, чтобы понять: он прав. Восковая бледность уже окружила его лицо.
На туалетном столике стояла бутылка «Бушмиллс» и несколько стаканов. Я налил два больших, один протянул ему.
Он изучал стакан, словно тот мог что — то ему сказать.
— За что выпьем, Джек?
Господи помилуй.
Долгой жизни?
Он сказал:
— Давайте выпьем за дружбу, которая могла бы у нас быть.
Мы чокнулись и выпили до дна.
Меня захлестнула волна нежности к этому человеку. Я не пытался понять почему, это был просто инстинкт.
Мы услышали, как Стюарт поднимается по лестнице.
Стюарт, увидев цвет лица этого человека, выглядел так, будто его сейчас вырвет. Вот тебе и грёбаный дзен.
Бенедикт сказал:
— Внизу в холодильнике есть отличная бутилированная вода, если вам дурно.
Господи, я не мог не любить этого бедного несчастного ублюдка. Он был не в состоянии двигаться из — за своих габаритов и всё ещё сохранял, блядь, манеры. Это меня убивало, и я поклялся, нечестивой клятвой, что заставлю эту суку страдать, когда буду убивать её.
Он сказал:
— Джек, всё в порядке, я не против покинуть эту бренную оболочку, если вы простите мне моё маленькое хвастовство учёностью. И как говорят в Кладдахе, «Смерть была благословенным облегчением».
Я никогда не обнимал другого мужчину, даже своего собственного любимого отца. Так нас воспитали — никогда не прикасайся к другому мужчине, если не хочешь лишиться руки по плечо. Теперь я наклонился и обхватил обеими руками этого огромного человека.
Он начал плакать, пробормотал:
— Спасибо, Джек.
Чёрт, чёрт, и ещё раз чёрт.
Этот необъятно толстый мужчина, одинокий, как могут быть одиноки только по — настоящему потерянные, благодарил меня, и он не отпускал. Меня посетила ужасная мысль: Его никто и никогда не обнимал за всю жизнь. И что первый раз это должен быть такой конченый, глухой, хромающий, разбитый поездом, как я...
Бог на небесах, и у меня были к нему серьёзные вопросы.
Я похлопал Бенедикта по спине, солгал:
— Всё будет хорошо.
Нет — этого точно не будет. Но будет по — средневековому жёстко, когда я доберусь до неё.
Мы, как бы это сказать, освободились друг от друга, и он сказал: