— Мне это было нужно.
Потом он посмотрел на меня — я имею в виду, действительно увидел меня — и сказал:
— В вас есть доброта, Джек. Вы отрицаете её, боретесь с ней и делаете всё возможное, чтобы казаться безразличным к миру. Может, это самосохранение заставляет вас быть таким твёрдым? Но знаете что?... Джек... Я люблю вас.
Потом он закрыл глаза и умер... прямо здесь, передо мной.
Я коснулся его лица, погладил его огромную щеку и сказал:
— Хотел бы я быть твоим другом.
Одному Богу известно, что он пережил в своей жизни. Я мог только догадываться. Я натянул простыню на его огромное тело и коснулся его руки. Она была ещё тёплой. Я сжал её и сказал:
— Ты был нежным человеком.
И ярость во мне... Я злился, был в бешенстве и всё такое, но это была совершенно новая эра.
Стюарт вернулся с бутылкой голуэйской бутилированной воды, и я взял её, чтобы запить ксанакс. Стюарт не комментировал, просто смотрел на натянутую простыню.
Я сказал:
— Он мёртв.
Стюарт, казалось, был загипнотизирован просто размерами этого бедолаги. Он сказал:
— Он действительно был...
Я схватил его за руку.
— Скажешь слово толстый, я сломаю тебе, блядь, руку.
Он вырвал руку.
— Я собирался сказать храбрым.
Потом он спросил:
— Что мы будем делать?
Только одно.
— Сваливать отсюда.
— Не позвонить ли кому — нибудь?
Спускаясь по лестнице, больной до глубины души, я сказал:
— Для самаритян уже поздновато.
30
Мёртвые глаза
Мы зашли в отель «Парк» и сели в холле. Подошла официантка, вся в улыбках — не ирландка, конечно, в сфере обслуживания их больше нет — и спросила, что мы будем заказывать. Я заказал большую колу и, Господи, мне нужен был этот прилив сахара. Стюарт сказал, что он будет газированную воду со льдом и лимоном, пожалуйста.
Он посмотрел на меня.
— Не пьёшь?
Я не мог выбросить из головы глаза мертвеца.
— Пока нет.
Принесли напитки, и Стюарт сказал:
— Я угощаю.
Сделал мой день.
Я проглотил колу и поморщился от количества сахара, которое чувствовал на вкус.
Стюарт поднял бровь.
— Сладковато для тебя, Джек?
Я рявкнул:
— Я не любитель сладкого.
— Правда?
Ни один из нас не был готов обсуждать то, что мы видели или что случилось там.
— — —
Я вернулся в свою квартиру и открыл дверь. Беспокойство о ребёнке буквально грызло мне кишки, и я чувствовал дурное предчувствие, не похожее ни на что, что я испытывал раньше. Я включил свет и получил один из самых сильных ударов в челюсть в своей жизни, а их, Бог свидетель, у меня было немало.
Это отбросило меня назад к дверному косяку, а затем чудовищный пинок в пах заставил меня выблевать всё дерьмо, что было в желудке.
Когда прояснилось зрение и боль в паху немного утихла, я сумел разглядеть двух крутых полицейских — обувь — вот как ты их узнаёшь, ублюдков — и сидящего в моём единственном удобном кресле Клэнси.
Он прошипел:
— Где мой мальчик?
Я пробормотал:
— Что?
— Брайан, мой двухлетний сын.
О Иисусе сладчайший, когда та монахиня сидела со мной на скамейке, она сказала: «и Брайан благодарит тебя». Она буквально говорила мне, чьего сына она забирает. Боже всемогущий, она похитила сына Клэнси\!
Двое полицейских с ним были здоровенные и готовы к действию, как питбули на поводке, и я знал, что поводок вот — вот отстегнут. Одному, плохих за пятьдесят, шрам через всю правую щеку свидетельствовал о многих стычках. У другого была одна из тех новых пластиковых дубинок, лёгких и очень гибких. Пусть вас не вводит в заблуждение слово «пластик» — они смертоносны, причиняют боль столь же сильную, сколь и быструю, и, радость — то какая, не оставляют следов, по крайней мере таких, которые можно показать адвокату. Он рассеянно постукивал ею по правой руке, уставившись на меня, только и ждал повода пустить её в ход.
Я проверил свои ноги и попытался встать.
Клэнси выплюнул:
— А я разрешал тебе вставать?
Мой рот, всегда моя погибель, выдал:
— Нет, я мысли читаю.
Я получил свирепый удар дубинкой по переносице.
У Клэнси рядом с креслом стояла бутылка Джеймсона. Без стакана, что было плохим знаком. В плохие старые времена ребята, когда планировали серьёзные разборки, всегда приносили бутылку, без стаканов. Увидев это, понимал, что ночь предстоит долгая.