— Он молодой.
Она посмотрела на него.
— Что ж, он определённо не по адресу.
Стюарт был умён и промолчал.
Я предложил ей хорошенько выжать пакетик, и ей это понравилось. Она сказала:
— Именно то, что мне нужно в самую занятую смену, — выжимать жизнь из чайного пакетика.
Я слышал обрывки разговоров, и на этот раз речь шла не о воде, а о мальчике Клэнси. Ни газеты, ни полиция не разглашали никаких подробностей о бывшей монахине: у духовенства и так было достаточно проблем. Но уже началась обратная реакция. У известного педофила, недавно вышедшего на свободу, сожгли дом, и ходили тёмные слухи о том, что разных извращенцев выгоняют из города.
Стюарт спросил:
— Ты видел своего старого... э... друга Джеффа lately?
Я не видел.
Стюарт повертел в руках столовые приборы, потом сказал:
— Его жена, Кэти... она вернулась в город. Думаю, они пытаются снова сойтись.
— Повезло им. — Горечь пропитала мой тон.
Он какое — то время молчал, потом спросил:
— Что ты собираешься делать, Джек?
Господи, у меня возникло непреодолимое желание закурить. Я подумывал выйти туда, где толпилась кучка курильщиков, и стрельнуть сигарету.
— Насчёт чего?
Он вздохнул.
— Ты знаешь, что я имею в виду.
Знал.
Я сказал:
— Давай сначала вернём того мальчика.
Он не был готов оставить эту тему.
— Джек, та женщина была больна. Ты не можешь принять это во внимание?
Я почувствовал, как поднимается гнев.
— Ты говоришь о грёбаной монахине или о суке, убившей собственного ребёнка?
Он хотел возразить, но я добавил:
— Она позволила мне нести бремя смерти Се... — Я всё ещё не мог произнести её имя. — Ребёнка. Вся та вина, и то, что за этим последовало... Некоторые вещи непростительны.
Он посмотрел мне в глаза, потом сказал:
— Джек, тебе, как никому другому, стоило бы пересмотреть это.
Меня избавили от необходимости отвечать, и хорошо, потому что ответ был бы уродливым.
Официантка принесла еду и предупредила:
— Осторожно, тарелка горячая. — Она посмотрела на Стюарта. — Не для вас. Мы не подаём маффины на горячих тарелках.
Стюарт посмотрел на мою гору холестерина и просто покачал головой.
Я сказал:
— Называется «еда для утешения».
Официантка вернулась с моим кофе и чаем и швырнула их на стол. Она сказала «Приятного» мне и Стюарту «Держись».
Мы оба посмотрели на чайный пакетик. Казалось, его пропустили через отжим — может, так и было.
Я сказал:
— Думаю, она выжала из него весь кофеин.
Он отодвинул его в сторону.
— И всё остальное.
Я ел с удовольствием. Стюарт скривился, когда я наколол вилкой кусочек чёрного пудинга и макнул в жидкий желток. Он сказал:
— Как ты можешь это есть?
Имея в виду чёрный пудинг.
— Покойный Папа во время своего визита сюда очень его любил.
— Может, поэтому он и покойный.
Когда мы уходили, я сказал:
— Я угощаю.
Стюарт ответил:
— Моя чаша переполнена, с кофеином или без.
Как я и говорил, он определённо осваивал юмористический бизнес.
Я оставил его у кафе, сказав, что увижусь с ним около десяти вечера в церкви в Солтхилле. Он уже собрался уходить, когда я предложил ему взять что — нибудь для защиты.
Он сказал:
— У меня есть мои боевые искусства.
Я подумал, может, стоит пожать ему руку или что — то в этом роде, но сказал:
— Они тебе, блядь, понадобятся.
Я пошёл по магазинам. У меня был список вещей, которые, по моим прикидкам, могли понадобиться. Собираешься следить за церковью — ожидание может быть долгим. На первом месте был хороший фонарик; остальное я раздобыл в течение часа.
Я медленно пошёл обратно к себе, в голове роились всякие мысли, главная из которых — ужасная мысль, что я могу не спасти ребёнка. О Иисусе сладчайший, я не смогу потерять ещё одного ребёнка.
Какая — то женщина продавала на углу Доминик — стрит значки на благотворительность, и, говоря об иронии, значки были в виде маленьких ангелов в помощь детям, пострадавшим от насилия. В голову невольно пришло ирландское выражение Angeail an Dorchadas... Ангел Тьмы.
Я дал продавщице несколько евро, но не стал ждать значка.