Вернувшись в квартиру, я позвонил в собор и спросил, во сколько заканчивается исповедь. Я хотел найти место, чтобы спрятаться до того, как церковь запрут на ночь, и, услышав «в пять часов вечера», спросил:
— Есть какие — нибудь вечерние службы?
Женщина, возможно, монахиня, сказала:
— Вы имеете в виду бенедикцию?
Я почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок.
Господи.
Я сказал:
— Да.
У неё был тёплый голос, но это не сильно помогло от озноба, который я чувствовал. Она сказала:
— Нет, дорогой, бенедикция во вторник и четверг.
Я поблагодарил её за помощь, и она добавила:
— Пожалуйста. Благослови вас Бог.
Господи, кому — то это будет нужно.
33
Исповедь полезна для души
Я добрался до собора пораньше, в моей сумке были все необходимые вещи. Я огляделся и скользнул в исповедальню.
Там было удобно и тепло, но нет, я не назову это местом убежища. По крайней мере, не для меня.
Я устроился ждать.
Должно быть, я задремал и проснулся от испуга. Проверил часы. Господи, половина одиннадцатого вечера. Церковь уже заперли.
Когда я вышел из исповедальни, единственным светом были лампадки.
Я съел батончик мюсли и два ксанакса, запив водой. Я прошёл по проходу и подошёл к двери, ведущей в склеп. Сердце колотилось. Я осторожно открыл дверь и спустился по лестнице. Фонарик не понадобился — внизу горели сотни свечей.
Склеп был маленьким и давил на психику, и в углу лежал маленький свёрток. Я подошёл, откинул одеяло — там был спящий ребёнок. Никаких следов повреждений... пока.
И тут раздался голос, сзади меня.
— Явился антихрист.
Я повернулся к ней лицом. На ней было монашеское облачение, и в руках она держала длинное, смертоносное лезвие. Её глаза горели чистой злобой.
Она спросила:
— Как ты узнал, что ребёнок ещё жив?
Её тело было готово к броску, свет свечей играл на зловещем лезвии.
Я встал между ней и ребёнком и сказал:
— Сегодня годовщина самоубийства твоей сестры. — Я проверил это на ноутбуке Стюарта.
Она позволила себе то, что можно было истолковать как лёгкую улыбку, но это было больше похоже на оскал.
Я добавил:
— Я забираю этого ребёнка отсюда, и я настоятельно советую тебе не пытаться меня остановить.
Она приблизилась, лезвие поднялось, и она спросила нараспев:
— И как ты это сделаешь?
Я достал револьвер, взвёл курок.
Она бросилась, и я нажал на спуск.
Ничего.
Вы можете в это поверить? Осечка.
И лезвие вошло мне в верхнюю часть бедра, раз, два, три раза, и я рухнул на колени, бесполезный револьвер покатился по мраморному полу, как множество неслышных молитв.
Она стояла надо мной, торжество читалось на её лице, и сказала:
— Приготовься гореть в вечном огне.
Её голова на мгновение повернулась, и к какому бы голосу она ни прислушивалась, я знал, что он не заступается за меня.
И я приготовился. У меня было так много грехов, которые нужно было искупить, что вечности могло не хватить. Но когда я ждал последнего удара, я услышал:
— Отойди от него, чокнутая сука.
Ридж.
И Стюарт.
Бенедиктус даже не обернулась, просто схватила тяжёлый подсвечник и, развернувшись, ударила им Ридж по голове.
Стюарт шагнул вперёд. Я надеялся, что его дзенские приёмы ещё при нём.
Бенедиктус улыбнулась.
— Третий демон.
Она бросилась с лезвием, но Стюарт уклонился, поймал её на противоходе и подошёл к ней вплотную, словно обнимая. Она издала глубокий стон, потом медленно осела на пол. Я увидел один из ножей Стюарта и вспомнил те семь, что он мне показывал. Он был глубоко вонзён ей в грудь. Её глаза расширились от изумления, а потом она испустила маленький вздох и затихла.
Я пытался подняться, боль жгла бёдра, как кислота. Я спросил:
— Тебе обязательно было это делать?
Он посмотрел на меня, его глаза были печальны.
— Это было милосердием для неё. Она больше не мучается.
Ридж, с мутными глазами, подошла к спящему ребёнку, подхватила его на руки и сказала:
— Давайте сваливать отсюда. Меня это место пугает.
Стюарт наложил импровизированный жгут на мои раны и помог мне доковылять до выхода.