Он ещё немного поломал руки и сказал:
— Организация за нормальную жизнь.
Я подумал: Как раз то, что нужно городу. Вода отравлена, а тут ещё банда психов со своим ядом.
Я сказал:
— Хреновы психопаты. Выбрось в мусорку.
Всё ещё трясясь, он сказал:
— Они избивают геев возле клубов.
Бред.
— Людей и так постоянно избивают возле клубов, это часть развлечения. Откуда ты вообще знаешь, что это они?
Он отступил, его возмущение пересилило страх, и он сказал:
— Потому что у них есть раскалённое железо, и они выжигают эти буквы на руке.
С меня хватило.
— Тогда сиди дома или звони в полицию.
Он выплюнул:
— В полицию, да. Они с удовольствием защитят гомосексуалов. В католической Ирландии они, наверное, сами часть этой организации.
Я вставлял ключ в дверь и сказал:
— Столкнёшься с ними, крикни мне.
Я зашёл, закрывая дверь, когда он крикнул:
— И кому именно ты будешь помогать, им или мне?
Я включил радио, чтобы заглушить его.
Мои мысли были в полном раздрае. Сокрушительная мысль о том, что я не виноват в смерти Серены Мэй, была слишком невыносима. Все эти годы вины и последовавший за этим коллапс из — за неё.
Иисус плакал.
Вот ужасная правда: алкоголик может оставаться сухим в самых сложных обстоятельствах. Слышишь, как люди удивляются, что он не пил на свадьбе/похоронах/когда все от него этого ждали.
Алкаш может пройти через все эти минные поля без единой капли, а потом один крошечный случай, вроде лопнувшего шнурка или пролитого пакета молока, и — бац — он срывается в самый чудовищный запой.
Обычные люди этого не понимают, и даже сам алкаш в недоумении.
Я был сейчас в этой зоне.
Я был, так сказать, почти оправдан от чудовищного бремени, которое отметило и преследовало каждое моё мгновение бодрствования, и теперь, в каком — то смысле свободный, я хотел пить больше, чем во все те дни тьмы. Должно быть, я боролся со всем этим часами, пока, обессилев, не задремал.
Телефон вырвал меня из сна. Шея затекла от того, что я спал сидя в кресле. Я схватил трубку, пробормотав:
— Лучше бы это было что — то стоящее.
Рявкнул:
— А?
— Мистер Тейлор?
О — о. «Мистер». Не самое обнадёживающее начало.
— Ну? — прорычал я.
Вдох, потом очень культурный голос, такой, что мы называем «западно — британским», произнёс:
— Мистер Тейлор, во — первых, позвольте мне извиниться за грубые методы моего человека. Он получил строгий выговор... — Он усмехнулся, потом продолжил: — Но, думаю, это было мягко по сравнению с вашим... скажем так, ответом. Бедняга до сих пор согнувшись ходит.
Я хотел выпить, большую порцию, и прямо сейчас.
— Я понял, ты тот хрен, который хотел меня видеть. А спросить по — человечески не судьба? И откуда у тебя мой адрес?
Я уже беспокоился о психе, приславшем письмо, который знал, где я живу, и теперь этот тип тоже знал — его громила ждал прямо у моего дома.
Я спросил более настойчиво:
— Откуда ты знаешь, где я живу?
Пауза, потом он сказал:
— Мистер Тейлор, я знаю много влиятельных людей, и, поверьте, они знают, где кто находится, и я имею в виду, где каждый находится. И, по правде говоря, вы не самый неуловимый человек в городе.
Он снова сделал паузу, давая мне переварить это.
Он прочистил горло.
— Я глубоко сожалею о неуклюжей попытке связаться с вами, но я щедро компенсирую вам это.
Я перебил его.
— Кто ты, чёрт возьми, такой? И зачем тебе так срочно меня видеть? И ладно, адрес — ты поспрашивал... но как ты узнал мой номер телефона?
Он слегка вздохнул, будто я тугодум.
— Я велел своему человеку раздать несколько евро в ваших обычных местах, и, конечно, нашёлся человек — ваш друг, полагаю, — который сообщил его за двадцатку. Ай — яй — яй, Джек. Тщательнее выбирай друзей, или по крайней мере тех, кому даёшь свой номер.
Я был очень зол. Это было так легко — узнать мой номер? У меня уже сложилось о нём впечатление: хрен с деньгами и гипертрофированным чувством собственной важности.
Он сказал:
— Позвольте представиться.
Только намного позже я понял, как похоже это было на вступительные строки «Sympathy For The Devil» Rolling Stones.