— Но ты осознаёшь больше, чем когда-либо?
— Ты единственный человек, который когда-либо понимал меня, мама.
Она положила тост и стряхнула крошки с пальцев, после чего отпила кофе.
— Я не единственная, мальчик мой.
Я опустил взгляд, понимая, о чём она.
— Он мёртв.
Она обвила мою руку своей и сжала.
— Мёртв. Скажи мне кое-что, милый. Где сейчас Аспен? Я давно его не видела.
— Он такой, как и все остальные. Он не понимает.
— Ясно. Натаниэль всегда понимал?
Я хохотнул от этого наблюдения.
— Нет. Он говорил, что моя голова работает быстрее, чем он успевает угнаться. Он говорил, что я всегда оставляю его в пыли. Иногда он дразнил меня и говорил позволить ему выиграть, для разнообразия, и позволить ему первым найти ответы, — воспоминание причинило мне боль, и я сделал глоток кофе, чтобы скрыть эмоции, которые могли выскользнуть наружу.
— Я помню. И что происходило в те дни, когда он слишком уставал гнаться за тобой? Потому что, знаешь, не у всех такой выносливый разум, как у тебя.
— Мы ругались, — я покачал головой, видя, к чему она клонит. — Но это было иначе, мама.
— Конечно же. Натаниэль тебя понимал, но даже он иногда выдыхался.
Что и привело меня на первую встречу с доктором Кольером; Натаниэль признался, что не успевает гнаться за мной. Не было никаких средств заставить его разум работать на том же уровне, что и мой, но он попросил меня найти способ замедлить мой, чтобы мы не разошлись так далеко. Мы вместе встретились с доктором, обсудили сложности Натаниэля и попробовали несколько методов, которые вроде бы сработали. Только когда предложили лекарства, я полностью отказался от этой идеи.
Натаниэль доверял доктору Кольеру. Он был другом семьи Натаниэля. Когда я, наконец, согласился на это и принял таблетки, мне не понравились вызванные ими ощущения. Я потерял ту бдительность, которая была всегда, и мне было тяжело сосредоточиться на важных мелочах. Но со временем они стали меньше меня беспокоить, и мне не потребовалось принимать их долгое время.
— Аспен хочет, чтобы я сходил к доктору. Билл считает, что я неуравновешенный. Что ты думаешь?
— Я думаю, — она подвинула свою чашку и заглянула в её глубину, задумавшись. — Я думаю, людям проблематично общаться с тобой, потому что твой разум работает в другом темпе. Это пугает. Тебя, но и их тоже. Помнишь, как доктор Кольер сказал тебе, что все люди разные, и иногда, когда они слишком разные, вписаться в общество тяжело?
Я не ответил.
— Он помог тебе найти способ лучше вписываться, Хаксли. Не только в общество людей, которые окружают тебя в повседневной жизни, но и с Натаниэлем тоже. Последние несколько лет, которые вы жили вместе, были лучшими годами для вас обоих. Ты помнишь?
Я мысленно вернулся назад и понял, что это правда. Хоть я всё ещё боролся с тем, чтобы заставить людей меня понимать, действия доктора Кольера помогли нам с Натаниэлем начать стабилизировать моё внимание.
Я едва прикоснулся к своему кофе и отодвинул чашку.
— Мне нужно подумать. Спасибо, мама.
Когда я пошёл к дальней лестнице, чтобы вернуться в свой лофт, она сказала мне вслед:
— Не думай слишком усердно, милый.
Мне нужен был воздух. Добавив слой термобелья под одежду, я укутался и пошёл на прогулку. Морозный воздух охлаждал моё лицо, и волосы раздувало ветром. Я закрыл глаза от шума проезжающих мимо машин и гудения вдали, желая дойти до тропинок парка Лионель, найти спокойствие и тишину.
Со времён своего возвращения, я не пытался восстановить свои просроченные водительские права. У матери не было машины, а я берёг оставшиеся деньги на случай, если понадобится неожиданно уехать. Тревога из-за того, что меня схватит Россен, прошла, но я не мог избавиться от неё полностью.
Я свернул в переулок, в надежде найти парк или что-нибудь, где я смогу подумать, где ничего не будет давить на мои ощущения. Действительно ли всё было проще после того, как мы с Натаниэлем сходили к доктору Кольеру? Я ненавидел те лекарства. Разговоры не всегда были плохи, но неспособность оставаться на шаг впереди раздражала.
…пока это не прошло, и я перестал это замечать.
«Не может у всех быть такой же разум, как у тебя, малыш. Ты должен помочь мне угнаться. Я ненавижу, когда мы ругаемся».
Я тоже ненавидел это, как и ненавидел то, что едва ли мог сделать первые шаги в новых отношениях с Аспеном, потому что мы будто только и делали, что ругались. Хотя все могло быть совсем другим. Я чувствовал это, когда мир исчезал, и оставались только мы. Наша связь была крепкой. Я вспомнил последний раз, когда мы были вместе, и что он мне сказал.
Может, он тоже не успевал. Напряжение в груди кричало, чтобы я что-нибудь сделал, но то, чего все от меня хотели, казалось мне неправильным.
«Они с моим отцом дружат долгое время. Я ему доверяю. Давай просто сходим поговорить с ним и посмотрим, что он думает. Малыш, ты оставляешь меня в пыли. Если ты не замедлишься, мы окажемся так далеко друг от друга, что ничего не получится».
— Чёрт возьми, — я сменил направление, так и не найдя парк или где можно было бы присесть, и пошёл по своим шагам обратно к дому.
***
Как мобильные телефоны могли так радикально измениться за пять лет? Я смотрел на экран новейшего гаджета, который купил, и нажал несколько кнопок, пытаясь вспомнить очень краткое обучение, которое провёл со мной парень в магазине. Я попросил ему дать мне самое простое. Ничего в гаджете в моих руках не было простым.
Успешно отыскав раздел с контактами, я обнаружил единственное имя, которое мужчина помог мне добавить. Аспен. Пять лет назад мне меньше нравилось писать и больше брать чёртову трубку и звонить человеку, с которым нужно было поговорить. Натаниэль всегда шутил, что мне нужно идти в ногу со временем.
Нахмурив лоб, я нашёл кнопку для сообщений и напечатал короткий текст.
«Привет, это Хаксли. Можешь говорить?»
Я мгновение смотрел на сообщения и, наконец, отправил его. Проблема переписок состояла в том, что я понятия не имел, когда и было ли вообще прочитано моё сообщение, так что не знал наверняка, игнорируют ли меня. Я несколько минут смотрел на девайс, а затем отложил его в сторону, на прикроватный столик. Улёгшись на постельное бельё, я смотрел в окно на крупные снежинки, летящие по воздуху.
Это была середина декабря. Последние несколько недель напоминали ад.
После спонтанного решения попытаться всё наладить, я записался на приём к доктору Кольеру. Затем не пошёл к нему. Второй приём закончился пылким срывом, и я обвинил мужчину в том, что он пудрит мне мозги. Третий приём, после того как я остыл достаточно, чтобы попробовать снова, был не более чем молчаливым противостоянием, пока он ждал, что я заговорю с ним.
Каждый раз, когда возвращался, я пытался напомнить себе о мнении Натаниэля и убедить себя, что он всегда доверял доктору Кольеру. Это было не так просто, когда его не было рядом со мной.
В конце концов, я раскрылся. Мы поговорили о смерти Натаниэля, о моём побеге в горы, о моём возвращении к цивилизации и обо всех моих сложностях, включая Аспена.
— Тебе нравится этот мужчина, — заявил он.
Нравился больше, чем я осознавал. Больше, чем я когда-либо признаюсь.
— Да. Но мы много ругаемся.
Доктор Кольер был пожилым мужчиной, лысеющим и в круглых очках. Его стол был завален стопками бумаг, грязными чашками от кофе и пустыми контейнерами для еды, которые следовало выбросить много лет назад, потому что они сами превращались в живых существ. Он не был чистюлей.
Он откинулся на спинку своего кожаного кресла и сцепил руки под подбородком. Затем он пошёл по той тропе, о приближении которой я знал. В такие моменты выписывались рецепты и давались указания. Всё это время я напоминал себе, что делал такое раньше и смогу сделать снова. Натаниэль говорил, что я стал лучше, так что, если я смогу это вернуть, может, Билл даст мне шанс, но важнее всего, может, Аспен примет меня обратно в свою жизнь.