Трактирщик — круглый, лысый мужичок в заляпанном фартуке — посмотрел на нас и его улыбка медленно сползла с лица, как масло с горячей сковороды. Его взгляд прошёлся по Джуме (два с половиной метра, палица, ритуальные шрамы), перескочил на Вина (чёрные глаза, слишком много зубов), задержался на Кайросе (молот, от которого прогнулся пол) и наконец остановился на Заклинателе, с чьих плеч приветливо помахивала раздвоенным языком изумрудная змея.
— Добрый вечер, — сказал я максимально дружелюбным тоном. — Нам бы комнаты и ужин. На одиннадцать.
— К-комнат всего четыре, — выдавил трактирщик, не отрывая глаз от змеи. — И ужин на одиннадцать… это… это весь мой запас.
— Мы заплатим, — я положил на стойку горсть серебряных монет. Трактирщик посмотрел на монеты, потом на Джуму, потом снова на монеты. Выбор между страхом и жадностью. Жадность победила — как всегда.
— М-милости просим, — промямлил он и скрылся на кухне. Через стену донеслось панических шёпот и звон кастрюль.
Мы заняли весь первый этаж. Местные — три торговца и пара путешественников — прижались к дальней стене и старательно изучали содержимое своих кружек, не поднимая глаз.
Кайрос сел в углу, прислонив молот к стене. Стена немедленно пошла трещинами. Кайрос посмотрел на трещины, потом на трактирщика, выглядывающего из кухни, и молча передвинул молот к другой стене. Та тоже треснула.
— Может, на пол? — предложил я.
Кайрос положил молот на пол. Половица прогнулась и жалобно скрипнула. Но выдержала.
Рикон заказал «всё, что есть» и получил гору мяса, хлеба, сыра и печёных овощей, которую начал методично уничтожать, работая одной рукой быстрее, чем большинство людей — двумя. Элара сидела рядом с ним, и варвар, не спрашивая, отодвигал ей лучшие куски.
Шафак потребовала вино. Трактирщик принёс. Шафак попробовала, скривилась и заявила, что «в Аберкони таким мыли полы». Потом допила бутылку. Потом попросила вторую.
Вин ел молча, аккуратно, почти изящно — что создавало сюрреалистический контраст с тем фактом, что двенадцать часов назад он проглотил грифона целиком. Камилла сидела напротив него, и я заметил, что они обменялись парой фраз — тихо, не для чужих ушей. Два бывших Эмиссара, лишённые своих Владык, нашли, о чём поговорить. Я решил не подслушивать.
Звёздный Волшебник курил трубку у камина и рассказывал Эларе историю о том, как однажды спрятал целое озеро в иллюзии, превратив его в луг, и стадо коров утонуло, «потому что мне забыли сказать, что в том районе пасут скот». Элара хохотала так, что кружка молока выплеснулась ей на колени.
Заклинатель Змей сидел неподвижно, как статуя, и его змея спала, свернувшись на столе. Один из торговцев у стены шёпотом спросил трактирщика, не ядовита ли она. Змея, не открывая глаз, повернула голову в сторону торговца. Тот побледнел и заказал ещё выпить.
Джума сидел рядом с Кайросом. Два существа, чья совокупная разрушительная мощь могла сровнять таверну с землёй одним чихом, молча ели хлеб с сыром. Кайрос жевал медленно, задумчиво. Джума — основательно, как делал всё.
— Помидоров нет, — вдруг сказал Кайрос, осмотрев стол.
— Не сезон, — откликнулся трактирщик из-за стойки.
Кайрос посмотрел на него с таким выражением, будто ему только что сообщили о смерти близкого родственника. Потом вернулся к хлебу.
Элара, разгорячённая молоком и историями Волшебника, подсела ко мне.
— Дункан, — прошептала она, наклонившись к уху. — А Вин правда ест людей?
— Технически — врагов, — ответил я. — Не людей в целом.
— А если я ему не понравлюсь?
— Ты ему нравишься. Он бы не стал есть того, кто ему нравится.
— А откуда ты знаешь, что я ему нравлюсь?
— Потому что он делится с тобой хлебом. Вин не делится едой с теми, кого считает пищей.
Элара посмотрела на Вина, который действительно положил ей на тарелку кусок хлеба — молча, не глядя, как бы между делом. Потом посмотрела на хлеб. Потом съела его.
— Ладно, — сказала она. — Мне нравятся странные люди. Я сама странная.
Где-то в углу Рикон попытался рассказать Шафак анекдот. Шафак ответила, что «юмор — привилегия тех, кому нечем занять мозг». Рикон обиделся. Шафак допила вторую бутылку и, слегка покачиваясь, призналась, что анекдот был «допустимый». Рикон воспринял это как высшую похвалу.
Ким сидела у окна, как всегда — лицом к темноте, спиной к свету. Караулила. Даже в таверне, даже в окружении одиннадцати существ, способных разнести армию, она караулила. Потому что Ким не умела не караулить. Это было в её сущности, как стрельба или молчание.
Я подсел к ней.