— Насквозь чего?
— Себя, — спокойно ответил Волшебник.
Я закрыл глаза. Открыл. Костёр всё ещё горел, дрова трещали, Рикон что-то ел напротив, причмокивая. Мир был на месте. Старик с трубкой говорил мне, что к древнему Титану нужно идти сквозь себя, и при этом он не казался сумасшедшим. Это пугало меня больше всего.
— Я пойду, — сказал я. — Когда придёт время — пойду. Но сначала — отдыхаем.
Звёздный Волшебник кивнул. И, как мне показалось, остался доволен ответом. Не словами — паузой между ними.
Камилла подсела ко мне, когда вода в её котелке наконец закипела. Налила две кружки — пар поднялся столбиком, чёткий, как почерк. Протянула одну мне. В кружке был чай — настоящий чай, тёмный, терпкий, с травяным послевкусием, которое отдавало родными лугами какого-то очень далёкого мира.
— Откуда? — спросил я.
— Игнара, — Камилла усмехнулась. — На прощание сунула мне в карман.
— Хранительница Пламени дарит чай.
— А что? — Камилла подула в кружку. — В её доме всегда горячо. Может, она и пьёт его постоянно. У неё ведь там ничего, кроме огня.
Мы пили молча. Чай был хороший — обжигал, но не горло; что-то в нём грело внутри, ниже грудины, как будто Игнара действительно вложила в листья каплю своего пламени. Я смотрел на Камиллу сбоку — на её мокрые ещё волосы, на тонкий шрам у виска, на капли пара, оседающие на ресницы. Она была красивая.
— Камилла, — сказал я. — То, что ты сказала Игнаре. Про клетку.
— Про красивую, золотую, с видом на океан, — она кивнула, не глядя.
— Ты сказала это ей. Не мне.
— Заметил?
— Заметил.
Она помолчала. Потом отпила чай. Потом сказала:
— Тебе говорить — стыдно. Ей — нет. Она и так знает. Она тысячу лет в клетке. Скажи я ей — «я была», она ответит — «и что». Без жалости. Без поглаживаний. Я не люблю, когда меня гладят.
— Я не глажу.
— Ты не гладишь. Ты слушаешь. Это хуже. От поглаживания можно отвернуться. От слушания — некуда.
Я молчал. Понимал, о чём она. Слушание — это форма тишины, в которой человек видит сам себя, отражённого в чужой паузе, и не всегда это отражение хочется видеть. Я тоже не любил, когда меня слушали. Я предпочитал, чтобы со мной спорили — спорить было привычнее.
— Ты была Эмиссаром Владыки Морей, — сказал я.
— Была.
— Когда тебя «использовали» — что это значило? Конкретно. Если хочешь.
Она долго молчала. Я уже думал, что не ответит — и был готов отступить, потому что молчание тоже ответ, и иногда самый честный. Но Камилла ответила.
— Меня посылали в африканские деревни, — сказала она. — В прибрежные. Я приходила одна. Босая. В простом платье. Меня пускали в любые ворота — кто откажет красивой женщине без оружия? Я шла к колодцу. Садилась рядом, как уставший путник. И ночью — отравляла воду.
— Чем?
— Чем-то, что было хуже воды. Я могла подать им то, чего они хотели больше всего. Если городу или деревни нужен был дождь после засухи — я давала дождь. Полный, обильный. И в каждой капле — отрава, которую они даже не успевали заметить, потому что были счастливы. Если они были благодарны то должны были уверовать во Владыку Морей. Если нет…
Я поставил кружку. У меня вдруг перестало хотеться пить.
— Скольких? — спросил я.
— Семь городов, — ответила она. — Я не считаю людей. Я считаю города. Цифру людей я раз посчитала — и больше не считаю. Потому что цифра не помещается в одну ночь.
Тишина. Костёр треснул, как сухой сустав. Где-то вдалеке Вин рыкнул на кого-то — коротко, по-домашнему, без злобы. Звёздный Волшебник на другой стороне костра делал вид, что курит и не слушает, но я знал — слушает. Старики всегда слушают.
— И теперь ты тут с нами, — сказал я. — После всего этого ты тут.
— Да.
— Как думаешь зачем?
Она посмотрела на меня. Глаза у Камиллы были серые, как небо перед дождём — не унылые, не пустые, а тяжёлые, с глубиной, которую нельзя было измерить ладонью.
— Потому что, — медленно сказала она, — если я уйду — я снова буду одна с этими цифрами. А пока я с вами — у цифр есть, кому помогать. Помогать — это плохое слово. Замаливать — лучше. Только я не верю в богов. Поэтому я замаливаю работой.
Я кивнул. Не потому что согласился — потому что понял. Между «согласен» и «понял» — большая разница, и Камилла знала эту разницу не хуже меня.
— Все будет хорошо, — сказал я.
— Ага.
И всё. И снова чай, и снова пар, и снова костёр.
Кайрос проснулся ближе к полуночи. Не резко, не вздрогнул — просто открыл глаза, как открывают окно. Был сон, стал не сон. Перемена бытового ритма, не больше.