Он сел, потянулся — суставы хрустнули протяжно, и в этом хрусте было что-то очень человеческое и одновременно очень древнее, как у дерева, которое разминается перед бурей. Потом встал, подошёл к костру и сел рядом со мной — на ту сторону, с которой не сидел никто, потому что туда дуло.
— Не дует, — пояснил он, заметив мой взгляд. — Ветер меня не любит.
Я не знал, шутил он или нет. Лицо у Кайроса было такое, что любое слово на нём могло быть и шуткой, и истиной — без перехода.
— Спал хорошо? — спросил я, потому что вопрос был дурацкий, а с дурацких вопросов всегда легче начинать важные разговоры.
— Не спал, — сказал Кайрос. — Я не сплю. Я отключаюсь. Спать — это видеть сны. У меня сны закончились в третью эпоху.
— Совсем?
— Совсем. Видишь ли, библиотекарь, сон — это работа памяти. Память перебирает, складывает, ищет смыслы. Когда памяти слишком много — она перестаёт работать. Она просто хранит. Как сундук, который перестали открывать, потому что в нём уже не помещается.
— И что ты делаешь, когда «отключаешься»?
— Ничего. Это лучшее из всего, что я умею делать. Когда я ничего не делаю — мир отдыхает. От меня. Это, поверь, большая услуга миру.
Он сказал это без иронии. Я посмотрел на него — на седеющую щетину, на простую рубаху, на руку, лежавшую на коленях. Рука была обычная. Чуть мозолистая, чуть смуглая. И эта обычная рука одним движением расколола двенадцать марионеток, как стекло.
— Кайрос, — сказал я. — Зачем ты пошёл с нами?
— Из-за помидоров, — ответил он, не моргнув.
— Серьёзно.
— Серьёзно. У меня в долине были помидоры. И зелень. И тыквы, не очень удачные в этом году, но всё-таки. Если Хранитель доберётся до Балгарота — мир закончится. Помидоры тоже. А я три года их выводил. Не хочу, чтобы три года ушли впустую. Я суеверен в отношении труда. Труд не должен пропадать.
— И всё?
— Не всё, — он чуть нахмурился, не глядя на меня. — Но «не всё» — слишком длинно для одного вечера. Спроси меня через неделю. Если будем живы — расскажу.
Он замолчал. Я тоже. Тишина у костра — это другая тишина, чем тишина в комнате. У костра тишина живая: она потрескивает дровами, шуршит листвой, дышит чьим-то ровным дыханием рядом. У костра можно молчать долго, и никто не сочтёт это невежливым.
Через минуту Кайрос сказал — тихо, в огонь, как будто адресовал не мне:
— У твоего варвара хорошая работа. Секира поёт. Не во всём попадает, но поёт. Можно ему через пару дней поставить замах? Он бьёт одной рукой, как двумя — а должен наоборот: как одной. У него ось гуляет. Через бедро не идёт. Можно поправить.
— Спроси у него сам.
— Спрошу.
И, кажется, на этом — главное было сказано. Не словами. Самим тем фактом, что Несломленный Кайрос обратил внимание на чужой замах. Это значило: он с нами. Не из-за помидоров.
Элара спала в стороне от костра — на самом дальнем валуне, свернувшись клубком, как кошка. На ней лежала чья-то куртка — кажется, моя; я не помнил, чтобы я её снимал, но никогда не помнил, когда снимаю куртку для Элары. Это происходило само, как дыхание.
Я подошёл и присел рядом. Её кошачьи зрачки прорезались сквозь смежённые веки — она не открывала глаз, но смотрела. Эларины глаза работали даже во сне.
— Не спишь, — сказал я.
— Сплю, — ответила она.
— Это противоречие.
— Я наполовину сплю. Другая половина смотрит.
— И что видит?
— Свет, — она наконец приоткрыла один глаз, зелёный, узкий. — От тебя.
— От меня?
— У тебя горящая звезда.
В инвентаре, лежала Искра. Через ткань она не светилась — для всех остальных она была спрятана в системном пространстве, невидимая. Но Элара видела. Конечно. Она с самого начала видела то, что не видели мы.
— Можно? — спросила она.
— Можно что?
— Посмотреть. На звезду.
Я задумался. Игнара не запрещала. Сказала только — нельзя использовать как оружие. Показать ребёнку — не оружие, не страшно.
— Можно.
Я достал Искру. Она легла на ладонь — крохотный, золотой, спокойный шарик света, не больше лесного ореха. Свет от неё просто лился. Буквально омывал лицо Элары, как тёплая вода омывает камень.
И тогда я увидел Элару — настоящую. Не девочку-сироту с кошачьими зрачками. Не ведьму, выгнанную из деревни. Я увидел тонкую, ясную линию, идущую через её сердце вверх — линию связи с чем-то. С кем-то. С существом, которое стояло где-то очень далеко и ждало, когда девочка проснётся окончательно.
Связь была спящей. Прикрытой. Кто-то очень умный спрятал её под кошачьими зрачками и худыми плечами, как прячут письмо в подкладку рубашки. Письмо ещё не вскрыли. Но оно — было.
— Что это? — тихо спросил я.