— Не знаю, — Элара смотрела на Искру, и в её зелёных глазах отражался золотой свет — ровно, не дрожа. — Я не знаю. Но мне кажется… она меня знает.
Я медленно убрал Искру обратно. Тёплая ниточка под рёбрами, в которую я уже привык — словно небольшое сердце добавили рядом с моим — успокоилась, потускнела до фонового тепла.
— Элара.
— Да?
— Если ты когда-нибудь почувствуешь, что внутри тебя что-то… просыпается. Какое-то новое чувство, которого ты раньше не знала. Что-то, что говорит на твоём языке, но не твоим голосом. Скажи мне. Сразу. Даже если будет казаться, что это пустяк.
Она кивнула. Не испугалась, не удивилась — кивнула спокойно, как ребёнок, которого попросили рассказать сон. Потом снова прикрыла глаз.
— Дункан, — сказала она через несколько секунд.
— Что?
— Спасибо за куртку.
— Пожалуйста.
— Она пахнет, — Элара чуть улыбнулась. — Это, наверно, так твой дом пахнет, я не знаю.
— Наверное, — сказал я.
И сел рядом с ней до утра.
К рассвету огонь почти погас. Угольки тлели глубоким алым, как будто костёр доживал от привычки. Звёздный Волшебник давно встал — он то ли спал стоя, то ли стоя думал, у него эти два состояния были неразличимы. Камилла дремала, опираясь на свой узел. Рикон храпел так, что валуны вибрировали; Джума спал на спине, скрестив руки на груди, как мёртвый король; Шафак свернулась, прижав к носу ладонь, словно даже во сне не доверяла ему. Заклинатель Змей лежал внутри кольца своей подопечной, и змея медленно поднимала и опускала чешую — дышала за обоих. Вин сидел на дальнем валуне и считал звёзды.
Я не спал. Тёплая Искра в инвентаре не отдавала тревогой — но и не отпускала. Я думал о том, что увидел.
Связь Элары — спящая, прикрытая, ждущая. Кто-то её спрятал. Кто-то её знал. Кто-то — может, тот самый «другой», о котором мы ещё не подумали, потому что были заняты Хранителем Знаний и тремя фигурами без крестиков. Игнара говорила: Искра рассеивает иллюзии, освещает истину. Истина, которую она мне показала, не была случайной. Искра выбирает, что осветить, как старый учитель выбирает, какую страницу открыть ученику.
«Не сейчас, — подумал я, обращаясь к Искре, к чему-то, что было больше Искры. — Не сейчас, но скоро».
Тепло под рёбрами шевельнулось — почти ласково, как кот, который трётся о ладонь, прежде чем уснуть.
Кайрос подошёл бесшумно.
— Думаешь, — сказал он, садясь рядом.
— Думаю.
— О Балгароте?
— Об Эларе.
Он помолчал. Потом — серьёзно, без всякой обычной отстранённой интонации:
— Хорошо. Это правильнее. Балгарот может подождать. Он умеет ждать. А дети — не умеют.
— Ты заметил?
— Я был ребёнком, — сказал Кайрос. — Очень давно. Но был.
Я посмотрел на него. На седину, на простую рубаху, на босые ноги, поджатые к камню. На голос, в котором — впервые за весь вечер — мелькнуло то, что Несломленный обычно прятал: усталость, переходящая в нежность. Странное сочетание. Свойственное только тем, кто очень долго был сильным.
— Кайрос, — сказал я. — У меня просьба.
— Слушаю.
— Когда мы пойдём за Балгаротом — Элару возьмём с собой. Я знаю, что это рискованно. Я знаю, что её место — в безопасности. Но я думаю… я думаю, без неё мы не дойдём.
Он не спросил, почему, а просто кивнул.
— Возьмём, — сказал он. — Я приглядывать буду. У меня большая тень. Под ней помещается ребёнок.
— Спасибо.
— Не за что, — Кайрос посмотрел на угольки. — Спасибо скажешь Балгароту, если он нас не разорвёт пополам.
— Думаешь, разорвёт?
— Думаю, попробует. Но Балгарот существо не злое. Он — просто очень старый и очень одинокий. С такими сложнее, чем со злыми. Со злыми хотя бы понятно, чего хотят. А одинокие… одиноким нужно то, что нельзя положить в руку.
— Что нельзя положить в руку, — повторил я.
— Историю, — сказал Кайрос. — Ты слышал, что говорил старик.
— Слышал.
— Думай.
— Думаю.
— Думай лучше.
Он встал. Подобрал молот — тот самый, бывший столб у Врат Заката, — и пошёл к ручью умыться. Будто это было самое обычное утро в его жизни. И, наверное, для Кайроса это и было — самым обычным утром. Все они у него были одинаковыми. Кроме тех, в которые он раскалывал двенадцать марионеток за два удара.
К полудню лагерь поднялся. Шафак умылась — белая ткань вернулась в её узел уже без розового пятна. Рикон, после третьего зевка, неожиданно подошёл к Кайросу и сказал — серьёзно, без своих обычных дурашливых интонаций:
— Учи.
— Чему? — поднял бровь Кайрос.
— Замаху. Босс сказал, ты у меня ось видел кривую. Бедро гуляет. Учи.
Кайрос посмотрел на него — долго, без улыбки, без насмешки. Потом кивнул:
— Хорошо начнем. Секиру не бери.