И менялась.
Коридор между стеллажами привёл нас не к следующему ряду книг — а в палату. Больничную палату. Белые стены, белые простыни, запах дезинфектора. Койка, на которой я лежал в психиатрической больнице. Шахматная доска на тумбочке — та, с которой играла Лесли. Окно с решёткой, за которым — дождь.
— Что это? — Камилла вздрогнула. — Где мы?
— В моей памяти, — прошептал я.
Следующий поворот — таверна «Щит и Меч». Стойка, лавки, запах пива и горелого мяса. Место, где бард превратился в зомби. Я видел ту самую сцену, застывшую, как фотография: опрокинутые кружки, сломанный стул, чёрное пятно на полу, где лежало мёртвое тело.
Ещё поворот — шахта Ильтар. Рельсы, ржавые вагонетки, запах кислоты. Хитиновый панцирь матки плевунов лежал у стены, пробитый моим мечом.
Ещё — гробница Эрика Триста. Скрижаль с загадкой. «Пожертвуй тем, чем дорожишь больше всего.» Каменный пол, на котором я впервые умер и воскрес.
Ещё — квартира в Сиэтле. Кухня. Кофеварка. Утренний свет. Стул, на котором сидела…
Я остановился. Лицо. Я видел фигуру за столом — женские руки, кружка, мягкий свет на волосах.
— Дункан, — голос Ким. Тихий, напряжённый. — Впереди кто-то есть.
Он сидел на полу, в круге света, падающего из ниоткуда. Маленький. Лет восемь, может девять. Худенький, в простой белой рубашке, босой. Тёмные волосы, бледная кожа. Глаза — закрыты. Нет — не закрыты. Их не было. На месте глаз — гладкая кожа, как у статуи, которой скульптор не успел вырезать зрачки.
Слепой ребёнок.
Перед ним на полу были разложены камешки. Десятки, может сотни — гладких, обкатанных, разного цвета. Он перебирал их тонкими пальцами, перекладывая из одной кучки в другую, с сосредоточенностью ювелира, сортирующего бриллианты.
Джума остановился. Его палица опустилась.
— Это… не Титан, — сказал он.
— Это Титан, — поправил Звёздный Волшебник. Его лицо было бледным. — Или то, во что он превратился. Балгарот — не имя. Это титул. «Хранитель Памяти» на языке Первородных. Он хранит не силу, не огонь, не баланс. Он хранит воспоминания. Все воспоминания. Всего мира. Всех эпох. Одновременно.
— И выглядит как ребёнок? — Рикон нахмурился.
— Он выглядит так, как его видит тот, кто смотрит. Для тебя — ребёнок. Для меня… — Волшебник замолчал, вглядываясь. — Для меня — старик. Старше меня. Старше всего.
Я шагнул к мальчику. Он не повернулся. Продолжал перебирать камешки, как будто нас не существовало. Я присел рядом.
— Балгарот?
Ничего. Пальцы перекладывали камешки. Один — синий — переместился к красным. Зелёный — к чёрным. Система, которую я не мог разгадать.
— Балгарот, меня зовут Дункан. Я…
Ничего. Как будто я разговаривал со стеной.
Я попробовал снова. И снова. Пять минут, десять. Ким положила руку мне на плечо — «может, не стоит?» Шафак скрестила руки, её лицо выражало нарастающее раздражение. Вин стоял в стороне, его чёрные глаза сканировали библиотеку, как сканер — привычка хищника, который всегда ищет выход.
Потом Элара села рядом с мальчиком.
Просто села. Без слов, без церемоний, скрестив ноги по-турецки, босая, как и он. Её кошачьи глаза — зелёные, с вертикальными зрачками — уставились на камешки.
Мальчик поднял голову.
Его гладкое, безглазое лицо повернулось к Эларе — точно к ней, как будто он видел. Не глазами. Чем-то другим.
— Ты другая, — сказал он. Голос — детский, тихий, с лёгкой хрипотцой, как у ребёнка, который долго не разговаривал. — Ты видишь в темноте.
— Да, — ответила Элара. — А ты видишь без глаз?
— Я вижу всё, — мальчик наклонил голову. — Я вижу каждый камешек, который когда-либо был. Каждую книгу, которую когда-либо написали. Каждое лицо, которое когда-либо любили. Всё — одновременно. Поэтому мне не нужны глаза. Они бы только мешали.
Элара протянула руку и взяла синий камешек. Мальчик не остановил её. Она повертела его в пальцах и положила обратно — но не к красным, а к синим.
— Ты положила неправильно, — сказал мальчик.
— Он синий. Ему место к синим, — ответила Элара.
— Он не синий. Он — вторник.
Элара моргнула. Потом, к моему изумлению, кивнула — как будто это имело смысл.
Они разговаривали ещё несколько минут. Тихо, почти шёпотом. Мы стояли и смотрели, не слыша ни слова. Два ребёнка — один слепой, другая с кошачьими глазами — общались на языке, которого не существовало. Языке тех, кто видит мир иначе.
Потом Балгарот повернулся ко мне.
— Ты пришёл за памятью, — сказал он.
Я вздрогнул. Не от голоса — от точности. Я действительно пришёл за памятью. За знанием. За тем, что позволит победить Хранителя Знаний.