— Я не увижу свою дочь, — сказал я.
— Ты будешь видеть её всегда, — ответила Алура. — Каждый день, каждую минуту. Её первый шаг, первое слово, первый смех. Первую ссадину, первую слёзку, первую любовь. Ты будешь видеть всё. Но она не увидит тебя.
Тишина. Такая глубокая, такая полная, что я слышал, как бьётся моё собственное сердце. Или это был фонтан. Или пульс Мироздания. В Безвременье трудно отличить одно от другого.
— Это и есть «вершить судьбу»? — я рассмеялся. Горько, хрипло, на грани — между смехом и рыданием, в том месте, где они неотличимы.
— Это и есть держать её, — Алура посмотрела на меня. — Разница огромная. Вершить — значит решать. Держать — значит нести. Ты не будешь решать, кому жить, а кому умирать. Ты будешь следить, чтобы весы не опрокинулись. Чтобы было и то, и другое — жизнь и смерть, свет и тьма, радость и боль. В равных долях. Всегда.
— А если я откажусь? — спросил я.
Алура не ответила сразу. Она встала, подошла к фонтану и опустила руку в поток света. Свет обтёк её пальцы, как вода, и на мгновение я увидел — в этом свете, как в зеркале — другую руку. Мужскую. Тонкую, с длинными пальцами. Руку Ноарха, которая когда-то лежала на её плече.
— Тогда Ноарх убьёт всё, — сказала она, не оборачиваясь. — Не сегодня. Может, не завтра. Но когда-нибудь фонарь переполнится, и он станет тем, чем хочет стать — абсолютной силой без противовеса. И тогда Мироздание рухнет. Не мгновенно — медленно, по кусочкам, как дом, из которого вынимают кирпичи.
Она обернулась.
— А много лет спустя — твоя дочь. Она повзрослеет, когда мир станет ей нужен. Когда она полюбит, когда найдёт своё место, когда привяжется к людям и вещам. И мир рассыплется у неё под ногами, как песчаный замок.
— Не надо, — я поднял руку. — Не надо манипулировать мной через…
— Я не манипулирую, — Алура шагнула ко мне. — Я показываю. Разница — та же, что между «вершить» и «держать».
Она протянула ладонь. На ней — маленький, мерцающий шар. Не свет, не магия. Видение. Окно в будущее, которое наступит, если я откажусь.
Я не хотел смотреть. Но посмотрел.
Девочка стояла на руинах.
Лет пятнадцать. Высокая, тонкая, с тёмными волосами до плеч и глазами… глазами, которые я видел раньше и узнал мгновенно. Потому что они были моими. И Констанции. Одновременно — мой разрез, её цвет. Или наоборот. Лицо Констанции я не мог вспомнить. Но лицо дочери — увидел. И оно было таким, что у меня остановилось дыхание.
Она стояла на развалинах. Не города — мира. Камни, пыль, тишина. Ни деревьев, ни травы, ни звуков. Мёртвый, пустой, стёртый мир, в котором не осталось ничего, кроме обломков и ветра.
В руке у неё был меч. Чёрный, с навершием в форме змеи, кусающей хвост. Клинок Уробороса. Мой меч.
Она смотрела вверх. На небо. Пустое, серое, бесконечное небо, на котором не было ни солнца, ни звёзд, ни луны. Небо, с которого стёрли всё.
И она ждала. Ждала, что кто-то ответит. Что небо расступится, и оттуда — сверху, из-за облаков, из Безвременья — кто-то протянет руку.
Небо молчало.
Потому что на месте Хранителя Баланса не было никого.
Видение погасло. Я стоял в саду, перед Алурой, и по моему лицу текли слёзы. Настоящие, горячие, солёные. Впервые за долгое время — не от боли, не от ярости, а от чего-то такого, для чего у меня не было слов.
— Хорошо, — сказал я.
Одно слово. Самое тяжёлое слово, которое я когда-либо произносил. Тяжелее, чем «Воскрешение из Памяти». Тяжелее, чем «Прикосновение Смерти». Тяжелее, чем любое заклинание, любая способность, любой титул.
Потому что это слово означало: я не вернусь домой. Не сяду за стол с Констанцией. Не возьму дочь на руки. Не прочитаю ей сказку перед сном. Не буду обычным.
Никогда.
Алура стояла передо мной, и её маска — тысячелетняя, безупречная маска Хранительницы Судьбы — упала окончательно. Под ней было лицо женщины, которая только что услышала то, чего ждала три тысячи лет, и не знала, радоваться или плакать.
— Спасибо, — сказала она. Тихо. Просто. Без пафоса, без величия. Как человек — человеку.
Я молчал. Смотрел на фонтан из света. На сад. На деревья с серебристыми плодами. На мир, который станет моей тюрьмой и моей ответственностью. Навечно.
Потом сказал:
— Но сначала.
Алура подняла голову.
— Сначала мы возьмём Ноарха. Все вместе. Потому что я хочу с ним поговорить. Не как Хранитель с Хранителем. Как человек с человеком, который потерял себя от одиночества. Может, он услышит. Может — нет. Но я должен попробовать.