Ноарх отпустил коня. Поставил его — на ту же клетку, с которой брал. Передумал ходить.
— Это хороший ход, — сказал он. — В разговоре. В шахматах — отказ от хода. Жаль, в жизни нельзя так.
Я заметил это только теперь.
На столе, у его левой руки, кроме чернильницы и пергамента, стояло ещё одно — маленькое, незаметное, что-то вроде наперстка. Бирюзовый блеск изнутри. Соединено с фонарём тончайшей нитью — невидимой, если не приглядеться.
Резервная емкость. Не для атаки — для подпитки самого Ноарха. Я бы не заметил, если бы не прокачанное «Восприятие».
Это было полезно знать.
— Дункан, — Ноарх наконец двинул коня. На другую клетку. — Ты хочешь о ней поговорить?
— О ком?
— О Констанции.
Имя ударило. Не как удар — как пощёчина, которой не ждёшь.
— Откуда ты…
— Я знаю всё, — он не похвастался — он констатировал, утомлённо. — Каждую душу в эпохе. Все воспоминания. Я знаю, что Балгарот забрал у тебя её лицо. Я знаю, что ты помнишь её голос. Помнишь — родинку под левым ухом.
Я молчал.
— Я не злоупотребляю этим, — сказал он. — Просто хочу, чтобы ты понимал — я знаю. У нас не будет тайн. Это плохая основа для шахмат, но хорошая для разговора.
— Хорошо.
Я двинул пешку. Просто пешку. Маленький шаг.
— Тогда вопрос, — сказал я. — Зачем тебе фонарь?
— Я уже отвечал. На него.
— Ты отвечал Алуре. Ты отвечал кому-то в Безвременье. Ты отвечал даже самому себе. Но мне — нет. Я хочу услышать. Прямо.
Ноарх посмотрел на меня. Бирюзовый свет в его глазах усилился — потом снова утих.
— Я хотел построить себе тело, — сказал он. — Не магическое, не божественное. Тело. С эмоциями. С болью. С ощущением тёплого чая на языке. Я три тысячи лет считал — какие души нужны, в каких пропорциях. Воин — за выносливость. Маг — за чувствительность. Ребёнок — за способность удивляться. Старик — за способность прощать. И так далее. Если собрать семь правильных душ, фонарь созреет, и я смогу — родиться. И стать правильным Хранителем Баланса.
Он медленно поднял правую руку. Покрутил пальцами.
— Сейчас я — конструкт. Чертёж, который сам себя поддерживает. Я не дышу, не ем, не сплю. Кровь у меня — формальность. Если ты порежешь мне ладонь, оттуда вытечет бирюзовое вещество, которое называется «не кровь». Но я очень хочу, чтобы это была кровь, Дункан.
— Чтобы вернуться к Алуре, — сказал я.
— Да.
— А не сказал — потому что…
— Это нарушает баланс. Хранители — не люди, у них нет права на тело и на чувства. Когда я полюбил Алуру, я уже нарушил правило. Если бы я ещё и пытался к ней вернуться — Алура должна была бы меня уничтожить.
— Но она знала.
— Конечно. Поэтому она и сплела тебя. Не для того, чтобы меня остановить. Для того, чтобы меня — освободить. Ты не убийца, Дункан. Ты — ключ. Я для неё запертый ящик, к которому она всю жизнь подбирала отмычку.
Я смотрел на доску. Чёрный король стоял за линией пешек, нетронутый.
— Я не ключ, — сказал я. — Я человек.
— А разве это не одно и то же?
Я промолчал. Сделал ход. Ноарх ответил и посмотрел на меня — настороженно. Понимал, что я ставлю ему ловушку, но не понимал какую. Хорошо. Это значило, что я ставлю её хорошо.
— Хорошо, — сказал он. И тихо, размеренно произнёс:
— Смотрите, могучие, на дела мои — и отчайтесь.
Тишина.
— Озимандия, — сказал я.
— Озимандия. Сонет. Байрон.
— Шелли.
Ноарх вскинул голову. Бирюза в его глазах дрогнула.
— Что?
— Сонет — Шелли. Не Байрон. Перси Биши Шелли, тысяча восемьсот восемнадцатый год. Байрон был его близким другом. Их часто путают. Но «Озимандия» — Шелли.
Ноарх замер.
Я видел, как он перебирает свою библиотеку — не физическую, а ту, что у него в голове. Я видел, как его абсолютная память протягивает руку к нужной полке, достаёт нужный том, открывает на нужной странице, читает имя автора, проверяет, перепроверяет.
— Шелли, — сказал Ноарх. Тихо. — Шелли. Конечно. У меня была вечность — и я ошибся в имени.
— Вы не ошиблись, — мягко поправил я. — Вы предпочли Байрона. Так романтичнее. Байрон был — гремящий, павший, гениальный. Шелли был — отчаяние без позы. Вам ближе Байрон. Это понятно. Но автор — Шелли.
Ноарх медленно протянул руку. Взял со стола чашку с остывшим чаем. Сделал глоток. Не для жажды — для жеста. Чтобы дать себе четверть секунды.
— Ты знаешь, о чём этот сонет, Дункан?
— Знаю.
— Расскажи. Мне сейчас нужно — услышать.
Я набрал воздуха.
— Путник в пустыне находит обломки колоссальной статуи. На пьедестале — надпись от лица царя, который называет себя царём царей. «Смотрите, могучие, на дела мои — и отчайтесь». Но вокруг — пустыня. Ни города. Ни царства. Ни вечности. Только разбитая статуя и песок. От великих творений — обломки. От величайших правителей — пыль на ветру.