— Не совсем, — сказал я.
— А как тогда?
— Я пришёл — поцеловать первым.
Ноарх посмотрел на меня. Долго.
— Не понимаю.
— Поймёшь.
Я сделал ход.
Ферзь. Из глубины моего лагеря — на длинную диагональ. Просто — открытое поле.
Ноарх посмотрел на доску.
— Что это? — спросил он.
— Жертва.
— Я не вижу мата.
— Его и нет, — я улыбнулся. Сам не понял, откуда улыбка. — Я просто отдаю.
Ноарх протянул руку к своему слону. Поднял. Поставил на клетку моего ферзя. Тяжёлая белая фигура легла набок.
— Не жертва, — сказал он. — Подарок. Жертва — это когда взамен что-то берётся. Я ничего не беру. Я просто — забираю.
— А ты возьми, — сказал я.
— Что?
— Возьми мою память о Tabula Rasa.
Бирюзовый свет в его глазах вспыхнул. Один раз — резко.
— Эхо Памяти, — выдохнул он. Понял.
— Эхо Памяти, — подтвердил я.
И ударил.
Способность активирована: Эхо Памяти.
Источник: Хранитель Знаний, удар первой главы.
Скопирован приём: Tabula Rasa.
Я не делал жеста. Я не произнёс ни слова. Я сделал то же, что он сделал со мной в храме три недели назад — только направил это против него.
Воздух между нами загустел. Бирюзовый свет в его глазах побелел — на долю секунды — потом потускнел, как лампа, в которую перестали поставлять масло. Ноарх не пошевелился. Он только медленно опустил подбородок к груди — как будто его голову вдруг сделали из чугуна, и держать её прямо стало нечем.
Шахматная доска между нами не шелохнулась.
Но фонарь — рядом с доской — дрогнул.
— Tabula Rasa, — прошептал Ноарх. — Я не успел…
— Не успел, — сказал я.
Он медленно поднял на меня глаза. Бирюза в них погасла наполовину. Лицо — стало старше на тысячу лет. Морщины, которых я раньше не замечал, проступили все разом. Седина из тёмно-серой стала белой. Руки — задрожали.
— Ты воспроизвёл, — сказал Ноарх. Голос стал тише, прерывистей. — Через Эхо Памяти. Tabula Rasa, которой я тебя ударил. Использовал воспоминание о собственном унижении — как оружие.
— Да.
— Дункан. — Он покачал головой. — Это — чисто. Это очень чисто. Я бы — оценил. Если бы был в состоянии. Я просто… немного устал. Можно, я посижу.
Он опустился — не упал, сел медленно — обратно на свой стул. Спина согнулась. Плечи — поникли. На столе перед ним лежал лист пергамента с недописанной строкой. Перо лежало в чернильнице.
Я остался сидеть на своём стуле. Не вставал.
Между нами по-прежнему — стояла доска. По-прежнему стояли фигуры. По-прежнему белый ферзь лежал набок, взятый чёрным слоном.
И по-прежнему — рядом с доской — стоял фонарь.
— Можно один вопрос, — сказал Ноарх. Тихо.
— Можно.
— Когда ты решил?
— Что?
— Использовать Tabula Rasa. Прямо сейчас. Не на первой минуте, не на десятой. Сейчас.
— Когда ты процитировал Шелли как Байрона, — ответил я.
— Поясни.
— До этого ты ещё мог быть тем, кого нельзя жалеть. Ноархом, всезнающим, всепомнящим, неуязвимым. После этого ты стал — устающим стариком, который три тысячи лет хочет домой. Я не могу убить устающего старика. Я могу его только — отпустить.
Ноарх закрыл глаза. На секунду.
— Это и есть поцелуй Великого Инквизитора, — сказал он. — Я думал, ты придёшь меня уничтожать. А ты пришёл — отпустить.
— Я пришёл — за душами в фонаре.
Я протянул руку к столу. Взял фонарь. Он был тёплый, как живое существо. Створка с тонкой бронзовой защёлкой. Я провёл по ней пальцем. Защёлка чуть подалась.
— Подожди, — сказал Ноарх.
Я остановился.
— Что?
— Я хочу видеть. — Он медленно открыл глаза. Бирюза стала тоньше — теперь больше серой, чем бирюзовой. — Я три тысячи лет их собирал. Я хочу видеть, как они уходят. Это — справедливо.
Я кивнул.
И — открыл фонарь.
Я не двигался. Только держал створку. Фонарь стоял на доске — между нами, между белыми и чёрными фигурами — и из его маленького корпуса выливалось бирюзовое сияние, в котором сменялись лица.
Каждое — на полсекунды.
Каждое — со своим именем, которое я успевал поймать.
Каждое — отпускалось.
— Дункан, — сказал Ноарх. Голос стал почти шёпотом. — Я записал их всех. Три тысячи лет. Где-то у меня — есть полные биографии каждого. Если тебе нужно — возьми. Книги — твои.
— Я возьму.
— Они в подвале. В библиотеке. Тебе достаточно сказать «открой» — и стеллажи раздвинутся. Я настроил их так, чтобы открыться следующему хозяину.
— Спасибо.
— И ещё, — он сделал паузу. Воздуха в нём было меньше с каждой минутой. — В углу, за дальним стеллажом — мой архив писем. Не отправленных. Триста семьдесят писем. Все — к Алуре. За три тысячи лет — триста семьдесят. По одному в десятилетие. Я писал и не отправлял. Если можно… если можно, передай ей. Хоть одно. Я не выбираю. Любое.