— Все, — сказал я. — Передам все.
Ноарх медленно кивнул.
— Тогда — мне почти всё равно.
Я смотрел, как из фонаря выходят последние души. Бирюзовый свет внутри становился слабее. Тоньше. Через сто пятьдесят душ я перестал считать — просто открывал дорогу.
— Скажи, — попросил Ноарх. — Что ты будешь делать после.
— Сяду на трон.
— А семья?
— Не вернусь.
— Ты согласился?
— Согласился.
— Хорошо, — Ноарх улыбнулся. Тонко, бледно — как улыбается тот, кому больно. — Это — правильное согласие. Несогласие было бы — катастрофой. Я знаю. Я не соглашался долго. До тебя — никто не соглашался.
— До меня — был ты.
— Я согласился по другой причине. Я согласился, чтобы не оставаться без неё. А ты соглашаешься — чтобы спасти всех. Это разные согласия. Твоё — лучше. Моё было — эгоистичным. С эгоизма ничего хорошего не строится. Я это знаю — лучше, чем кто-либо.
Из фонаря вышла последняя душа. Шестнадцатилетний мальчишка с веснушками — настоящий, тот, чьим лицом Ноарх управлял в финале боя. Мальчик посмотрел на меня, поднял руку — неуверенно, по-детски — и тоже ушёл.
Фонарь погас.
В нём осталось — только тёплое стекло. И тонкий, как пыль, остаточный свет, который тоже постепенно вытекал, как вода из трещины.
Я закрыл створку. Аккуратно. Защёлкнул.
И положил фонарь на доску. Между чёрным королём и белым королём, в самый центр.
— Ноарх.
— Да.
Бирюза в его глазах почти исчезла. Теперь это были обычные человеческие глаза. Серые. Усталые. С влагой по краям, которой не было раньше.
— Что с тобой будет?
— Я не знаю, — он покачал головой. — Tabula Rasa, которую ты использовал, — она моя. Я знаю, как она действует на смертного. На себя — никогда не пробовал. Думаю — растворюсь. Постепенно. Может, час. Может, до утра. Время у меня — есть.
— Достаточно, чтобы дописать строчку?
Он посмотрел на пергамент перед собой. На недописанное предложение.
— Достаточно.
— Тогда — допиши. Я подожду.
Ноарх взял перо. Дрожащей рукой обмакнул в чернила. Аккуратно — как учил кого-то когда-то — провёл по бумаге. Не быстро. Каждое движение — отдельно.
Я смотрел.
«…но в конце мой ученик пришёл и научил меня тому, чему я три тысячи лет не мог научиться сам. Имя ему — Дункан Смит. Он был библиотекарем».
Он подписал — не имя, не дату. Просто: «Конец записи».
Положил перо.
— Готово, — сказал он. — Дункан. У тебя есть последний вопрос ко мне?
Я думал.
— Один, — сказал я. — Ты знаешь, что Алура полюбила тебя ещё до того, как мир был.
— Знаю.
— Тогда зачем ты ждал три тысячи лет?
Ноарх закрыл глаза.
— Я знал, — ответил он. — Но думал, она полюбила меня после. Когда я уже был Хранителем. Я думал, что её любовь — это часть моей должности. Что-то, что приложили к креслу. Я только теперь — буквально только что — понял, что нет. Она любила меня — раньше. Как библиотекаря. Как обычного. — Он медленно открыл глаза. — Если бы я знал — я бы вернулся к ней сразу. Не стал бы строить фонарь. Не стал бы — никого собирать. Я три тысячи лет строил то, в чём не было нужды. Это и есть моя главная глупость.
— Хочешь, — сказал я, — я ей это скажу?
— Скажи.
— Слово в слово?
— Слово в слово.
Я кивнул.
Встал.
И — впервые за весь разговор — обошёл стол.
Подошёл к Ноарху. Положил ладонь ему на плечо — тонкое, костлявое, сейчас уже почти прозрачное. Под моей ладонью — кость, кожа, остатки света. Я чувствовал, как он растворяется. Медленно — но необратимо.
— Tabula Rasa, — прошептал Ноарх. — «Чистая доска». А ты в неё — что-то напишешь, Дункан?
— Уже пишу.
— Что?
— «Манускрипты не горят».
Ноарх усмехнулся. Слабо.
— Булгаков, — сказал он. — Это правильно. Это — точно правильно.
— Это правда.
— Это надежда.
— Это и то и другое.
Он положил свою руку — слабую, почти невесомую — поверх моей. Сжал. На полсекунды.
— Дункан, — сказал он. — Иди.
Я отошёл от стола.
Сделал три шага к выходу. Башня вокруг меня уже начинала тихо — почти незаметно — рассеиваться. Чёрный обсидиан становился чёрным дымом. Книги на полках мерцали, готовясь — нет, не исчезать. Готовясь — переместиться. Туда, куда я их позову.
Я не обернулся.
Я знал — Ноарх ещё там. Я знал — он смотрит мне в спину.
Я не обернулся.
Когда я был у самого порога — впереди, в воздухе передо мной, открылась трещина. Не та маленькая, серебристая, через которую я входил в сад Алуры в первый раз. Большая — большая настолько, что я мог войти в неё во весь рост. Серебряный свет лился из неё ровным, тёплым потоком.