Конечно, никто бы не стал затрачивать столько усилий для снятий проклятия, пусть и чудовищно неудобного. Проклятие подчинялось одному из законов магического наследования, который указывал на вероятность рождения невероятно могущественного мага у девушки, что зачала от подходящего мужчины.
- Кто он? – начала наступать на девушку Роза. – Он ведь из нашей академии? Нужно позвонить бабушке.
Гибкое лезвие древесного меча замерло у шеи Розы, зажатой в хватке Прасковьи.
- Если хоть одна живая душа узнает, то я тебе убью, - пообещала она дрожащей от ужаса сестре. – И ты прекрасно знаешь, Роза, что я не шучу.
- Но ведь бабушка все равно узнает, мы ведь все связаны через татуировки, - пропищала схваченная девушка.
- Когда она узнает, уже будет поздно, - холодно произнесла Прасковью и выдворила сестру за дверь. – На ужин меня не ждите.
Дождавшись, пока Роза уйдет, девушка вытащила телефон:
- Здравствуйте, тетя Анна.
- Здравствую, мое золотце, как там твоя учеба? - в трубке прозвучал приятный женский голос.
- Сейчас не время, тетя, - поморщилась Прасковья. – Она поменяла цвет. Партнер был найден.
- Значит, мне не показалась, - прошипел голос в трубке. – У нас не так много времени, дитя мое, твоя бабуля скоро очухается и тогда ты всю жизнь будешь обречена рожать детей от немытого мужлана. Надеюсь, что нам придется убивать сынка князя или графа?
- Ах, тетушка, тут все гораздо проще, - рассмеялась Прасковья. – Нам всего лишь нужно выдернуть один сорняк.
Мерзкая штука
К нам подъехало такси. Пожилой мужчина за рулем не был удивлен вызовом в глушь леса. Отсюда частенько поступали заказы, а платили за них всегда щедро.
- Я хочу спереди ехать, - заявил Лев, начав теснить меня плечом.
- Окей, лысый, - я пожал плечами и сел к Мирославе.
За сегодня мы должны пройти две Ордалии – хлеба и сыра, а также огня. Я считал, что «хлеб и сыр» это всего лишь метафора, но после закупки двадцати булок хлеба и пяти килограмм сыра, понял свою ошибку.
- Хлеб, что ниспослан милостью земли и неба, пусть станет частицей гармонии, что идет телу во благо, а духу в радость – Ордалия хлеба и сыра, - негромко сказала Мирослава. – Теперь ешьте.
Мы и начали есть. Пережеванные хлеб и сыр превращались в резиновые комки и с большим трудом проглатывались. Ордалия не воспрещала пить простую воду, но святая предупредила, что тогда не получится много съесть.
- У нас в монастыре каждый год кто-то умирал на хлебе и сыре, - рассказала Мирослава. – Обычно совсем старые монахи, еда застревала в горле, и они задыхались.
- А почему бы не спасти их? – я с унынием поглядел на очередную булку хлеба.
- Ты что думаешь, мы совсем изверги? – возмутилась Мирослава. – Пробовали вскрывать глотку, но несчастные продолжали задыхаться, даже когда извлекли застрявший кусок.
Аппетита подобные истории не доставляли, как и повышенное внимание прохожих. Снующие в парке мамочки и дети с интересом рассматривал двух парней, с несчастным видом запихивающих в себя еду. Я сглотнул, ощутив, как сгусток медленно продвигается по пищеводу, словно толстяк, пытающийся втиснуться в переполненный автобус.
Вопреки заблуждению желудок не переполняется едой, раздуваясь, как шар. Пища выходит через запасной люк, проходя дальше в кишки. Или рвется в другом направлении, если взглянуть на позеленевшее лицо Льва. Он воровато оглянулся и тихо отрыгнул в ладошку, вызвав у меня приступ смеха.
- Вы мало съели, нужно столько же, - покачала головой Мирослава. – Пойду еще воды куплю.
После второй булки хлеба, я понял, что готов еще раз сразиться с водной нимфой, чем съесть хоть один кусочек. Лысый сидел с раздутыми щеками, пытаясь не выдать наружу содержимое желудка. Какое-то совершенно бессмысленное испытание, призванное надругаться над испытуемым.
Я отщипывал совсем небольшие кусочки хлеба и сыра, и глотал, едва пережевывая. Такой способ позволил одолеть половину третьей булки.
- Молодые люди, не поделиться ли излишками пищи? - к нам обратился старик в длинном сером плаще.
Удушливый запах мочи, гнилой сырости и запущенных зубов сжались на моем желудке стальной хваткой, стараясь выдавить его, как тюбик зубной пасты. Лев запрокинул голову и глубоко дышал. По его щекам текли слезы, а сжавшиеся на лавочке пальцы сжигали дерево, начавшее испускать тонкие струйки дыма.
Я молча подал хлеб, стараясь не смотреть на заскорузлые ладони нищего, покрытые маленькими бородавками, растущими кругами, как грибы. Мы случайно соприкоснулись мизинцами, отчего меня мысленно передернуло.