Глава 1 - Иеронима
Тишина гостиной палаццо Бельтрами казалась бы мне угнетающей, не нарушай её тихая и неторопливая мелодия, извлекаемая из лютни тонкими пальцами Хатун - напевающей вполголоса старинную балладу. Как назло, её исполнение баллады о женщине, ждущей возвращения мужа из крестового похода, пробуждало во мне одновременно светлые и окрашенные печалью воспоминания: три дня и единственная брачная ночь, что я и Филипп провели вместе, слишком мало... Так мало нам было отмерено судьбой быть вместе, прежде, чем он уедет воевать за своего сюзерена, и неизвестно, суждено ли мне снова увидеть супруга. - Может быть, в бою неравном Ты стрелой врага сражён И в могиле безымянной Ты давно похоронён. Тебя некому оплакать, Кроме ветра, в тех краях. И никто теперь не знает, Где покоится твой прах, - пропела Хатун своим сопрано. Конечно, голос у Хатун очень нежный и чистый, но невольно возникло ощущение, что этой балладой она захотела меня добить. Будто нарочно именно эту песню выбрала о жене, проводившей мужа в опасный поход, откуда он может и не вернуться, и теперь терзающейся неведением о том, что с ним. Будто нарочно решила исполнить песню, так созвучную с моим душевным состоянием. С того дня, как Филипп уехал, миновало два месяца, над городом властвовал апрель, но эти прошедшие два месяца показались мне двумя столетиями - за которые, я думала, состарюсь. Никогда ещё ход времени не тянулся для меня так медленно, всё окружающее виделось померкшим и внутри ощущала себя пустой. Первые три дня я провела закрывшись в своей спальне, наотрез отказываясь спускаться вниз, ни с кем не желала разговаривать, кроме приносившей мне еду Хатун. Из того, что татарка приносила мне, чтобы подкрепить мои силы, я притрагивалась только к тёплому молоку с мёдом. Пища же оставалась нетронутой. Так тяжело и сумрачно было на душе, что я не могла себя заставить проглотить ни кусочка. Казалось, если попробую съесть хоть крошку, непременно ею подавлюсь, и не на минуту не оставляло чувство, словно падаю в тёмную бездонную пропасть, откуда нет шанса выбраться. Даже моя добрая наставница Леонарда не могла ничего тут поделать, как бы ни упрашивала меня поесть хоть немножечко, и даже ласковые уверения от Хатун в духе «Хозяйка, мессир Филипп обязательно вернётся к тебе живым и здоровым» не дарили и крупицы утешения. Мне бы хотелось броситься следом за мужем, но не разбивать же своим побегом сердца Леонарды и собственного отца, которые безмерно меня любят... Три дня я или безвылазно сидела у себя в комнате, закутавшись в одеяло и глядя потухшим взглядом в стену, или свернувшаяся в клубок лежала на кровати и крепко прижимала к себе простынь, на которой предавалась любви с супругом. Но на третий день добровольное заточение нарушило то, что порог моей комнаты переступил отец, не обратив внимания на моё бессильно-гневное «Оставьте меня в покое!». - Ну, всё, Фьора! Мне это надоело! Хватит! - Решительным шагом отец прошёл к моей кровати и присел на край. - Донна Леонарда, Хатун, - позвал он мою гувернантку и камеристку. Следом за отцом вошли Хатун, держащая поднос, на котором стояли глубокая тарелка дымящегося бульона и стакан молока, и скрестившая руки на груди Леонарда. Хатун поставила поднос на столик рядом с кроватью. - Синьор Бельтрами, не собираетесь же вы... - Леонарда грустно покачала головой. - Помогите мне, а то уже поперёк горла её голодовки! - отец провёл указательным пальцем по шее. - Отец, неужели ты можешь быть таким жестоким? - горестно прошептала я осипшим и ослабшим голосом, подняв на него переполнившиеся слезами глаза. - Как ты не можешь понять, что мне и без того плохо, что я разлучена с любимым мной человеком... мне кусок в горло не лезет, смотреть на еду не могу! - Это я-то жестокий?! Я, что ли, морю себя голодом - издеваясь над собой?! - не сдержал отец гневного выкрика, напугавшего меня - ведь раньше за отцом никогда не водилось такого, чтоб он повышал на меня голос. - Ты же себя настолько истощила, что скоро за метлой сможешь спокойно прятаться, и тебя не будет видно! Только взгляни, что ты с собой сделала! - резким движением отец схватил со столика моё небольшое зеркальце и поднёс к моему лицу. Поверхность отразила девушку с опухшими от постоянных слёз глазами и тёмными кругами под ними, заострившимися скулами и носом, похудевшими щеками и пепельно-бледным цветом лица. - Фьора, милая, - Леонарда присела рядом с отцом и ласково потрепала меня по щеке, - прошу тебя, хоть бульон поешь, что я тебе приготовила. Всё есть не заставляю... хоть чуточку, - упрашивала она меня. - Хозяйка, нельзя же так, ты ведь себе этим вредишь, - Хатун прикусила нижнюю губу и смахнула слезу, - так и заболеть недолго. - Значит, так, Фьора, - отец взял меня за плечи и усадил, - выбирай: либо ты сейчас поешь бульон и выпьешь молоко сама, либо придётся тебя насильно кормить! - Неужели вам всем ничуть меня не жаль? - беспомощно я обвела взглядом отца и Хатун с Леонардой. - Почему бы просто не оставить меня в покое? Да на меня и мои чувства вам наплевать! - Прекрати! - оборвал меня сурово отец. - Если нам всем действительно наплевать на тебя, как ты заявила, что мы тогда здесь все в твоей комнате делаем, Фьора? И я, и донна Леонарда с Хатун - все жутко за тебя переживаем, - смягчился и потеплел его голос, - ты замкнулась в себе, не выходишь из комнаты, отказываешься есть... Думаешь, мы можем спокойно закрывать на это глаза? Доченька, пожалуйста, хватит. Хватит мучить себя и нас, довольно этой голодовки. - Вкрадчивая нежность и горечь в отцовском тоне, его печальное лицо, будто у мученика... Устыдившись того, что доставила столько огорчений отцу и Леонарде с Хатун, так тревожащимся обо мне, я покраснела и опустила голову. Предаваясь сожалениям о любимой себе, я пренебрегла чувствами близких мне людей, хоть и не по злобе, причинив им страдания, не замечала ничего в своём горестном эгоизме... - Я и в самом деле... - усилием воли я не дала дрожи в голосе возобладать, - настолько погрузилась в свои переживания, что совершенно не была чуткой к вам, и ничего вокруг не замечала... Простите меня... Без насильного кормления обошлось - хоть и без особого аппетита, но бульон мною был съеден и молоко выпито. Благодаря поддержке с заботой моих близких мне удалось взять себя в руки, ради них старалась не поддаваться меланхолии. Мы снова, как того и хотел отец, возвратились жить во дворец Бельтрами на реке Арно. И как будто всё идёт своим чередом, и над сердцем вроде бы не маячит беда. Пока же мне только и остаётся, что жить ожиданием Филиппа или хотя бы весточки от него, надевать на лицо маску безмятежности (не заставлять же отца и Леонарду с Хатун лишний раз тревожиться обо мне) и встречать возвращающегося из деловых поездок отца улыбкой. К тому же у меня есть то, что напоминает мне о муже - на тонкой и длинной цепочке подвешено массивное золотое кольцо с родовым гербом Селонже, которое я прятала под платьем. Леонарда ушла на рынок за покупками с самого утра, отец сегодня заседал в Сеньории. Сидящая за столиком напротив меня Кьяра раздумывала над своим дальнейшим ходом в нашей шахматной игре, мои же мысли были далеки от шахмат, и я настолько была погружена в свои раздумья, что проворонила тот момент, когда Кьяра «съела» моего ферзя. - Эй, Фьора, - Кьяра пощёлкала пальцами перед моим лицом, что вывело меня из состояния задумчивости. - А? Что? Что такое? - очнулась я, отстранёно глядя перед собой и хлопая глазами. - Ты будто уснула. Что случилось? Не следила за игрой и не заметила, что я съела твою фигуру... - Да, наверно... Я просто задумалась кое-о-чём своём, не обращай внимания, - постаралась я улыбнуться Кьяре как можно беззаботнее, чтобы выражение озадаченности исчезло с её милого личика, но на мою подругу, похоже, это не подействовало - теперь в чёрных глазах юной Альбицци появилось выражение беспокойства. - Фьора, ты изменилась... Мы часто видимся, и с каждой новой встречей я убеждаюсь в этом со всё большей очевидностью. Сегодня наконец я решилась с тобой поговорить. - Кьяра, поверь, у тебя правда нет причин для беспокойства, - ласково улыбнулась я