учалось пройти мимо. На руках у него часто была малышка Флавия, которая обнимала моего отца ручками за шею и с задумчивым видом взирала на всё, что её окружает. - Но у Фьоры, которая для вас до сих пор ребёнок, уже есть свой ребёнок и она замужем. У Фьоры есть свобода воли, она взрослый человек, и отвечает за то, что в зоне её ответственности. - Вы что же, мессер Франческо, совсем свою же дочь не жалеете? - досадовала Леонарда. - Вам ничуть не жаль, что Фьора на этих тренировках синяки только себе зарабатывает и пальцы ранит тетивой от лука? Ведь Фьора - девушка, нежная и хрупкая, ну куда её так нещадно гонять? - Мадам Леонарда, я также понимаю, что моя дочь давно выросла в умную, красивую и самостоятельную женщину. Я уважаю её решения даже в малом. А теперь позвольте мне угостить вас хорошим тосканским вином в органном зале, хоть отдохнёте за прослушиванием музыки от ваших забот. Вот и Флавии будет очень приятно слушать музыку в вашем обществе, - радушно предлагал Леонарде мой отец. - Да, я буду рада! - весело и с живостью откликалась сидящая у отца на руках Флавия, тянувшись немного в сторону Леонарды, и норовя её погладить по плечу маленькой ручкой. - Все в этом доме всегда себе на уме, никогда ведь к совету старших не прислушаются, - немного говорила скорее самой себе Леонарда, всё же уходя с моим отцом и Флавией слушать музыку в органный зал. А я и Филипп, пожимая плечами и переглянувшись, возобновляли наши прерванные тренировки. Ночами я и Филипп вместе при закрытых дверях его спальни предавались тому, что приносило наслаждение нам обоим, чем нам так понравилось упиваться, у меня же не было сил и желания противостоять этой сладкой неге. Молчаливыми свидетелями наших проведённых вместе ночей были стены комнаты и задёрнутый балдахин кровати. Да, я могу себя поздравить с тем, что нашла себе занятие, которому мне никогда не разонравится предаваться наедине с мужем в нашей спальне. Ведь это так волнительно, так приятно - заниматься любовью с тем, кого избрала себе в мужья, кто из плоти и крови. Это в миллион раз приятнее того, что творила раньше вся Флоренция с моим разумом и против моей воли. После ночи вдвоём, лёжа в обнимку на кровати наполовину укрытые одеялом, я и мой супруг приходили в себя после пережитых нами блаженства и ураганного буйства в крови, о котором напоминали тёплые волны удовольствия, пробегающие по всему телу. Даже спустя многие минуты после плотской близости, более часа, у меня всё равно было ощущение тёплых и крепких рук мужа на коже моих бёдер. - Скажи мне правду, Филипп. Твою правду. Тебе ведь самому нравится та жизнь, которую ты ведёшь в доме моего отца со мной? - слетел у меня вопрос с моих губ, а я со смесью тревожности и надежды вглядывалась в лицо Филиппа. - Мне очень нравится такая жизнь. Я очень счастлив, живя вот так с тобой и нашим ребёнком, - освещала в этот момент лицо Филиппа эта его по-мальчишески юная и полная тёплой искренности улыбка, делая своего обладателя немного моложе его двадцати семи лет. - Вместе проводить время, возвращаться вместе домой после прогулок... Я бы хотел так жить с тобой, когда заберу в Бургундию тебя и Флавию... - Такая жизнь тебе по душе намного больше войны? - немного ушла я в степь наводящих вопросов. - Ха, спрашиваешь! За всё прожитое с тобой время в доме твоего отца я наконец-то ощущаю себя живым человеком, а не ходячим трупом! - откликнулся Филипп с горячностью и радостью. - Читать сказки перед сном своему ребёнку и жить спокойной безмятежной жизнью с любимой женщиной - вот что счастье, а не убивать в сражениях таких же людей как я сам по чужому приказу! - Любовь моя, вот сейчас ты сам только что это сказал, - обратила я на последние слова Филиппа его же внимание. - Ты не будешь счастлив, проживая жизнь убийцы. В какие бы красивые выражения ни облекали войну - это убийство, причём массовое. Это сожжёт тебе всю душу, Филипп. Ты совершенно для этого не создан, хоть умеешь в этом Аду выживать. Но ты по своей сути созидатель, а не убийца. Жизнь, возложенная на алтарь войны, жить с мечом и умереть от меча - это всё совершенно не про тебя. Только жизнь сделает тебя по-настоящему счастливым. - Фьора, я прекрасно понимаю твою правоту, я согласен с тобой, что в войне нет ничего хорошего, что это убийства тысячи тысяч невинных людей. И мне никогда не нравилась такая жизнь, она нисколько не казалась мне привлекательной, - светло и с грустью напополам улыбнулся молодой человек. - Есть важная причина, по которой я получил и закрепил в душе этот ценный урок - это ты и наша дочь. Я клянусь делать всё возможное и невозможное для того, чтоб моя семья всегда жила в безопасности и счастливо. После того же, как Бургундия станет свободной от Франции навсегда, я оставлю свой меч и если подниму вновь, то лишь для защиты тех, кого люблю - тебя и Флавии... - Да, я так ждала услышать это однажды от тебя, - рвано прошептала я, прижав ко рту ладонь и кусая свои же пальцы, чтобы не дать воли слезам светлого облегчения от тяжести на сердце и радости. - Мечу всегда нужны хорошие ножны. Я клянусь, что всегда буду тебе верной опорой, твоей женой - которая тебя любит и никогда не предаст... Давай не будем в такую прекрасную ночь говорить про войну, просто обними меня и давай ложиться спать? - предложила я Филиппу, утерев слёзы с глаз и с кроткой нежностью улыбаясь. Он ничего мне не ответил, только обнял меня так сильно, как мог, закрыв глаза и радостно вздохнув. На тонких губах его играла восторженная, исполненная благоговения улыбка мальчишки, который словно получил в Рождество больше подарков, чем смел даже мечтать. Я лежала в кровати, всеми силами стараясь не расплакаться от переполнявших меня счастливых эмоций, любовалась улыбкой любимого мною человека и в мыслях праздновала мою важную победу по избавлению души Филиппа от проросших черт характера Карла Смелого. Герцог Бургундский не сможет вечно приковывать к себе незримыми цепями Филиппа, я не позволю ему этого. По вине Карла Смелого я потеряла родителей, едва родилась на свет. Мужа ему я не отдам, моего Филиппа он за собой в кровавый Ад не утянет!