с другом, мы тепло попрощались. - Да, моя голубка, ты и малышка Флавия явно себе ни в чём сегодня не отказывали, - добро посмеиваясь и глядя на мою корзину с покупками, встретила нас Леонарда, поцеловала в щёку меня и Флавию, потом взяла девочку из моих рук и нежно прижала к себе. - Всё, как мне сказали отец и Филипп, - спародировав поведение послушной жены и дочери, ласково ответила я наставнице. - Ну, что, мой котёнок? Ты тоже хорошо провела время? - спросила Леонарда, слегка качая на руках Флавию и гладя её по голове с золотыми кудрями. - Да, очень хорошо! Мне было так весело, я завтра тоже так хочу! - с восторгом поделилась Флавия с пожилой дамой. - Леонарда, а где отец и Филипп? - задала вопрос гувернантке уже я. - В студиоле мессера Франческо. Твои старые рисунки смотрят, - был ответ Леонарды. - Что?! - вырвалось у меня встревоженное, а корзина выпала из моей руки и упала донышком на пол. - Нет! Такого позора я точно не вынесу! - И я стремительно побежала в студиолу отца, стремясь как можно скорее предотвратить этот кошмар - показ отцом Филиппу моих старых рисунков, начиная с моих пяти и заканчивая моими пятнадцатью годами. А я-то думала, что надёжно их спрятала, чтобы потом как-нибудь все уничтожить. Интересно, все родители так делают - показывают другим людям неумелые плоды трудов своих детей, тогда как сами дети поскорее хотели бы про это забыть как страшный сон? За мной бежала с Флавией на руках Леонарда и пыталась меня убедить, что мне не о чем беспокоиться. Только успеха её попытки не возымели. Вихрем влетев в студиолу отца, я прерывисто дышала, с отчаянием глядя на то, как отец и Филипп, сидя за отцовским столом по противоположные друг от друга стороны, рассматривали мои старые работы, которые у меня потянулись руки сжечь к чёртовой праматери. Мой отец и Филипп были настолько поглощены созерцанием рисунков, что даже не сразу заметили меня. - А вот эту бухту затонувших кораблей Фьора нарисовала в пятнадцать лет. Здесь как будто на эту бухту недавно обрушился страшный шторм, - объяснял отец Филиппу, который жадно вглядывался в изображённое на холсте. - Невероятно! Так красиво! Будто вживую, - говорил Филипп, бережно погладив кончиками пальцев полотно. - Эту девушку с медальоном и в подвенечном платье под водяной толщей Фьора нарисовала в тринадцать. Как мне сама Фьора объяснила - сюжет у этой картины невесёлый. Девушка на картине утопилась от предательства жениха - где же тут веселью взяться... - чуть улыбнувшись, отец отдал следующее полотно в руки Филиппу, который с едва сдерживаемым восторгом всматривался в рисунок. - Я поражаюсь... Настолько изумительно рисовать, будучи совсем девочкой-подростком! Я сам неважный художник. Но всё же могу отличить красоту от пустышки. У Фьоры талант, нельзя его зарывать в землю... - промолвил Филипп, рассматривая другие рисунки. - Ничего подобного! Это настоящий ужас, и нечего его превозносить, чтобы меня пощадить! - взорвалась я, обратив на себя внимание отца и мужа, будучи не в силах слышать, как они нахваливают то, что я хочу сжечь и забыть. - Дочка, ты к себе несправедлива. Твои картины настоящее чудо. Мессеру Филиппу стало интересно, сохранились ли у меня твои рисунки или вышивка. Вот и показал твои картины, - подойдя ко мне, отец погладил меня по волосам, но я отшатнулась в сторону, обиженно глядя на него. - Фьора, твой отец прав. Ты напрасно наговариваешь на свой труд. - Филипп осторожно сложил вместе все мои рисунки и передал их моему отцу. Отец немедля убрал их в большой сундук и запер этот сундук на ключ, положив ключ себе в карман. - Ты уже в таком юном возрасте рисовала поистине прекрасно, милая, - Филипп подошёл ко мне, ласково привлёк к себе и приник губами к моей макушке. - Твоя техника мне немного напомнила позднего Яна Ван Эйка. Это художник, творивший свои шедевры при дворе Филиппа Бургундского. - Филипп, я понимаю твоё стремление сделать мне приятное. Только не надо лгать, что мои картины хороши, когда они убожество, - пробормотала я сердито, насупившись и скрестив руки на груди. - Зять мой, моя дочь даст фору в упрямстве кому угодно. Я её давно уговаривал, чтобы отдать её картины Лоренцо Великолепному, и чтобы он оказывал ей протекцию, но Фьора упёрлась лбом - и ни в какую. - Отец безысходно развёл руками и покачал головой. - Потому что нечего мне позориться с этими жалкими попытками дилетантки! - парировала я. - Фьора, хватит. Чтобы я больше не слышал, как ты наговариваешь на свои работы. Это действительно очень красиво, я с трудом себя заставил оторвать взгляд. Твой отец прав, ты зря считаешь плохими твои работы. - Филипп обхватил ладонями моё лицо и мягко приподнял за подбородок, заставив меня смотреть ему прямо в глаза. - С этого дня ты прекращаешь рисовать в стол. Твои картины достойны дворцов правителей. - Ну, началось... Вы оба не видите, насколько это убожество? Что с тобой и с моим отцом? Вы так говорите, потому что ему я дочь, а тебе - жена, - чуть не плача проговорила я, стукнув себя ладонью по лицу. - Ещё во дворцах я с этими каракулями не позорилась. Одного тебя достаточно, Филипп. - Не вижу ничего, что относится к убожеству. Я вижу яркий потенциал, который реализуется ещё сильнее и ярче, если его обладательница прекратит впадать в ложное чувство самозванства. Ты прекращаешь рисовать в стол, Фьора. И я буду добиваться протекции для тебя герцога Бургундского - Карл точно высоко оценит, - бескомпромиссно заявил мне Филипп, обхватил моё лицо, гладя виски, и поцеловал в закрытые глаза. - Ну, вот, в моём стане, кто считает твои картины красивыми, Фьора, прибыло - даже мой зять со мной согласен, что твои картины чудесны, - добавил с гордостью и восхищённой нежностью отец. А я стояла перед мужем, с закрытыми глазами, мечтая провалиться сквозь землю. Вот же чёрт... Это же надо было тому случиться, чтобы отец с гордостью показывал Филиппу все мои рисунки, которые я бы с удовольствием сожгла на костре, сложенном на площади Синьории, а Филипп ещё и хвалил этот ужас!.. Как бы мне побыстрее сквозь землю в Ад от стыда провалиться, чтобы это чувство стыда меня не грызло?.. Сейчас мне только и осталось, что краснеть от жгучего стыда... Мой отец и мой муж - оба сумасшедшие!