- что, в свою очередь, сильно рискует обернуться плачевными для девочки последствиями, и в лучшем случае это отравление, про худший и помыслить страшно. Мало ли, до каких его настоек и трав доберётся... Посему и решили единогласно, что Иеронима будет жить в палаццо Бельтрами. С того дня Иеронима Пацци «уехала лечиться на воды», а во дворце Бельтрами поселилась «найденная на крыльце» и взятая в дом «воспитанница» отца Флавия. До сей поры я думала, что материнство - усыпанная лепестками роз радужная тропинка, по обочинам которой растут цветы, но Иеронима своим примером показала мне, как же я ошибалась и какой была наивной дурочкой. Помню, все годы моего детства Леонарда сетовала, что я сущий чертёнок, ни минуты не могу спокойно усидеть на месте - будто кто шило в одно место воткнул, упрямая и неуправляемая, да и веду себя не так, как подобает паиньке-девочке из хорошей семьи. - А я ещё тебя называла несносным ребёнком, моя девочка, - жаловалась мне как-то Леонарда, отмывая стены от художеств Иеронимы - крошечная дама Пацци каким-то образом добралась до моих белил и помады с сурьмой, как выяснилось. - На твой счёт я была несправедлива. На фоне донны Иеронимы ты сама покладистость. Конечно, меня нельзя было назвать в детстве образцом послушания и кротости, но Иеронима явно превосходила меня по части игры на нервах старших - будучи куда более непоседливой, шаловливой и склонной ко всякого рода детским проказам. То эта маленькая и вредная особа залезет в миску, где Леонарда оставила подниматься тесто на пирог, и потом нам приходилось отмывать эту малую чертовку, то старый Ринальдо вытаскивает её едва ли не из-под самых копыт отцовского коня Зевса - когда Иеронима улизнула в конюшню из сада внутреннего дворика, где гуляла с Хатун... Бедную девушку едва удар не хватил, стоило ей на минутку отвернуться и вдруг обнаружить, что ребёнка нет. Занималась я как-то рисованием и учила рисовать Иерониму, так потом пришлось воевать с девчушкой за краски - которые она норовила съесть. На одном из моих платьев, небрежно брошенного на кресле в моей комнате, Иеронима повыдёргивала едва ли не всю вышивку и отодрала искусственные цветы из ткани. Нет бы спокойно играть с куклами, сшитыми мной и Леонардой с Хатун специально для Иеронимы, и вырезанными из дерева отцом деревянными зверушками, так нет - занятия вредительством ведь куда более увлекательны. В один ясный и тёплый, безоблачный весенний день я и Хатун играли с Иеронимой в саду внутреннего дворика, Хатун плела для девочки венки из клевера и одуванчиков, а я читала вслух сонеты Петрарки - чтобы занять и развлечь Иерониму. Леонарда была с нами и развешивала на верёвке свежевыстиранные одежду и постельное бельё. Разумеется, Иерониме пришла в голову идея пораскидать то, что постирали с таким трудом, и забраться в огромный таз - зарываясь в то, что не успела раскидать по земле. Каждое кормление сиятельной персоны Иеронимы Пацци превращалось в сущий кошмар: мне, Леонарде и Хатун приходилось лезть из кожи вон так и этак, всячески упрашивать ребёнка поесть - припугивая, что она так и останется маленькой, если не будет хорошо питаться; обычно, когда её кормили кашами и супами, поили молоком, потом эти каши и супы с молоком были везде - на лице и одежде Иеронимы, на пытавшихся её накормить нас, на скатерти и на полу; с горем пополам Иеронима соглашалась есть фигурки животных из овощей и фруктов, приготовленные специально для неё Леонардой. Особым мучением были попытки уложить Иерониму спать - приходилось едва ли не с бубном танцевать перед ней, устраивать небольшие представления с её многочисленными тряпичными куклами, в ход шло чтение перед сном сказок и сонетов, и мало помогало то, что отец после недолгих уговоров соглашался поиграть с Иеронимой в рыцарей, катая её на шее и на спине - эта малая заноза как стояла чуть ли не на ушах, упорствуя в своём нежелании спать, так и продолжала, норовя вылезти из отведённой для неё моей детской кроватки. Кое-как мне удавалось утихомирить Иерониму, взяв её на руки и прогуливаясь с ней по комнате, укачивая и бережно прижимая к себе, напевая колыбельную, которую мне часто пела Леонарда: - Чудесных вещей мы накупим, гуляя По тихим предместьям в воскресный денёк. Ах, белая роза, малютка родная, Ах, белая роза, мой нежный цветок! Вчера мне пречистая дева предстала, - Стоит возле печки в плаще золотом И молвит мне: «Ты о ребёнке мечтала, - Я дочку тебе принесла под плащом». «Скорей, мы забыли купить покрывало, Беги за иголкой, за ниткой, холстом». Чудесных вещей мы накупим, гуляя По тихим предместьям в воскресный денёк. «Пречистая, вот колыбель, поджидая, Стоит в уголке за кроватью моей. Найдется ль у бога звезда золотая, Моей ненаглядной дочурки светлей?» «Хозяйка, что делать с холстом?» «Дорогая, садись, для малютки приданое шей!» Ах, белая роза, малютка родная, Ах, белая роза, мой нежный цветок! «Ты холст постирай». «Где же?» «В речке прохладной. Не пачкай, не порть, - сядь у печки с иглой И юбочку сделай да лифчик нарядный, А я на нем вышью цветок голубой». «О горе! Не стало твоей ненаглядной! Что делать?» «Мне саван готовь гробовой». Чудесных вещей мы накупим, гуляя По тихим предместьям в воскресный денёк. Ах, белая роза, малютка родная, Ах, белая роза, мой нежный цветок! Убаюканная моим голосом, Иеронима смыкала глаза и засыпала, склонив голову мне на плечо и тихонько посапывая, но стоило положить её в кроватку, как она просыпалась и начинала жалобно плакать, просясь на руки. Приходилось по новой её баюкать, укачивать и брать спать с собой. Леонарда мягко выговаривала мне за это, мол, у Иеронимы есть своя комната и кроватка, нечего её приучать спать со мной в кровати - потом привыкнет и отучать придётся долго-хлопотно, и вообще не надо идти у неё на поводу. Это проще сказать, чем сделать - не в силах видеть, как Иеронима готова разрыдаться, обиженно сопит в своей кроватке, тянет ко мне ручки и упрашивает: «Мама, возьми к себе, мамочка», я моментально сдавалась. Забирала её из кроватки, уносила спать в свою комнату, клала в кровать рядом с собой и плотно укрывала одеялом, целуя перед сном в макушку и лоб. Довольная донельзя, девочка льнула ко мне и крепко прижималась, уткнувшись личиком мне в грудь, моментально засыпала с улыбкой на губах. Лежит себе рядышком со мной, как довольный котёнок под тёплым боком матери-кошки, глаза закрыты... В эти моменты меня переполнял такой трепет, такая нежность, непонятное и неизвестное доселе чувство... И уже как-то иногда забывала, что малышка Флавия - вовсе не отцовская воспитанница, я никакая ей не мать, что на самом деле это Иеронима Пацци под омолаживающим эликсиром - желавшая извести меня и моего отца... Сама не понимаю, что со мной творится... но так приятно иногда представить, что получившая вымышленное имя Флавия Иеронима - моя родная дочь, а я вовсе не покинутая жена не любящего меня мужа - дожидаюсь возвращения с войны её отца, который безмерно любит нас обеих. Один просвет всё же есть - забота о малютке не оставляла мне времени на то, чтобы сожалеть о своей поруганной и захлебнувшейся в скверне первой любви.