, и тебя не будет видно! Только взгляни, что ты с собой сделала! - резким движением отец схватил со столика моё небольшое зеркальце и поднёс к моему лицу. Поверхность отразила девушку с опухшими от постоянных слёз глазами и тёмными кругами под ними, заострившимися скулами и носом, похудевшими щеками и пепельно-бледным цветом лица. - Фьора, милая, - Леонарда присела рядом с отцом и ласково потрепала меня по щеке, - прошу тебя, хоть бульон поешь, что я тебе приготовила. Всё есть не заставляю... хоть чуточку, - упрашивала она меня. - Хозяйка, нельзя же так, ты ведь себе этим вредишь, - Хатун прикусила нижнюю губу и смахнула слезу, - так и заболеть недолго. - Значит, так, Фьора, - отец взял меня за плечи и усадил, - выбирай: либо ты сейчас поешь бульон и выпьешь молоко сама, либо придётся тебя насильно кормить! - Неужели вам всем ничуть меня не жаль? - беспомощно я обвела взглядом отца и Хатун с Леонардой. - Почему бы просто не оставить меня в покое? Да на меня и мои чувства вам наплевать! - Прекрати! - оборвал меня сурово отец. - Если нам всем действительно наплевать на тебя, как ты заявила, что мы тогда здесь все в твоей комнате делаем, Фьора? И я, и донна Леонарда с Хатун - все жутко за тебя переживаем, - смягчился и потеплел его голос, - ты замкнулась в себе, не выходишь из комнаты, отказываешься есть... Думаешь, мы можем спокойно закрывать на это глаза? Доченька, пожалуйста, хватит. Хватит мучить себя и нас, довольно этой голодовки. - Вкрадчивая нежность и горечь в отцовском тоне, его печальное лицо, будто у мученика... Устыдившись того, что доставила столько огорчений отцу и Леонарде с Хатун, так тревожащимся обо мне, я покраснела и опустила голову. Предаваясь сожалениям о любимой себе, я пренебрегла чувствами близких мне людей, хоть и не по злобе, причинив им страдания, не замечала ничего в своём горестном эгоизме... - Я и в самом деле... - усилием воли я не дала дрожи в голосе возобладать, - настолько погрузилась в свои переживания, что совершенно не была чуткой к вам, и ничего вокруг не замечала... Простите меня... Без насильного кормления обошлось - хоть и без особого аппетита, но бульон мною был съеден и молоко выпито. Благодаря поддержке с заботой моих близких мне удалось взять себя в руки, ради них старалась не поддаваться меланхолии. Мы снова, как того и хотел отец, возвратились жить во дворец Бельтрами на реке Арно. И как будто всё идёт своим чередом, и над сердцем вроде бы не маячит беда. Пока же мне только и остаётся, что жить ожиданием Филиппа или хотя бы весточки от него, надевать на лицо маску безмятежности (не заставлять же отца и Леонарду с Хатун лишний раз тревожиться обо мне) и встречать возвращающегося из деловых поездок отца улыбкой. К тому же у меня есть то, что напоминает мне о муже - на тонкой и длинной цепочке подвешено массивное золотое кольцо с родовым гербом Селонже, которое я прятала под платьем. Леонарда ушла на рынок за покупками с самого утра, отец сегодня заседал в Сеньории. Сидящая за столиком напротив меня Кьяра раздумывала над своим дальнейшим ходом в нашей шахматной игре, мои же мысли были далеки от шахмат, и я настолько была погружена в свои раздумья, что проворонила тот момент, когда Кьяра «съела» моего ферзя. - Эй, Фьора, - Кьяра пощёлкала пальцами перед моим лицом, что вывело меня из состояния задумчивости. - А? Что? Что такое? - очнулась я, отстранёно глядя перед собой и хлопая глазами. - Ты будто уснула. Что случилось? Не следила за игрой и не заметила, что я съела твою фигуру... - Да, наверно... Я просто задумалась кое-о-чём своём, не обращай внимания, - постаралась я улыбнуться Кьяре как можно беззаботнее, чтобы выражение озадаченности исчезло с её милого личика, но на мою подругу, похоже, это не подействовало - теперь в чёрных глазах юной Альбицци появилось выражение беспокойства. - Фьора, ты изменилась... Мы часто видимся, и с каждой новой встречей я убеждаюсь в этом со всё большей очевидностью. Сегодня наконец я решилась с тобой поговорить. - Кьяра, поверь, у тебя правда нет причин для беспокойства, - ласково улыбнулась я подруге, погладив её ладонь. Вот только Кьяру убедить в этом мне, видно, не удалось, если судить по тому, какая недоверчиво-скептическая улыбка появилась на её губах. - Фьора, врать не умеешь совершенно, - нахмурившись, Кьяра покачала головой. - В чём же ты видишь эти перемены? - Ты стала меньше смеяться; в разговоре я часто замечаю, что твои мысли заняты посторонним. Ты или пропускаешь мои вопросы мимо ушей, или отвечаешь невпопад... Но кое-что настораживает меня ещё больше... - Ещё больше? Господи, ты о чём? - Позавчера, у Баптистерии, когда мы слушали старого исполнителя баллад, Джулиано де Медичи подошёл нас поприветствовать. Раньше при его появлении ты краснела, как мак. На этот же раз ты на него едва взглянула. Я думаю, он обиделся... - Ничего страшного. Переживёт. Зачем ему женское внимание и восхищение, когда он занят одной Симонеттой. Это просто фатовство! - Так вот ты как заговорила! Ты его больше не любишь? - А разве я его любила? Не спорю... он мне нравился. Но теперь он стал мне нравиться меньше... значительно меньше... Ошеломлённая таким моим признанием, Кьяра чуть не сбила рукой тарелку засахаренных слив, но благодаря скорой реакции смогла поймать с краешка стола посуду с лакомством и на всякий случай отставила ближе к середине. Хатун, не прерывающая своего пения и игры на лютне, понимающе переглянулась со мной. - Догадываюсь, кто вытеснил Джулиано из твоей головы и сердца, - пробормотала Кьяра, вздохнув. - Кьяра, вместо того, чтобы напрасно себя изводить - гадая, что со мной, не лучше бы пойти со мной погулять по городу? - поспешила я отвлечь Кьяру от того, о чём пока не была готова ей рассказать. Когда-нибудь я наберусь храбрости рассказать Кьяре о том, что замужем, люблю и любима, и счастье в том, что это один и тот же мужчина. Когда кончится эта война между Карлом Бургундским и Людовиком XI, когда изменится политическая обстановка, когда мой муж вернётся с войны и явится за мной в дом моего отца... Вот бы мне однажды представилась возможность пригласить Кьяру ко мне погостить в Селонже, где я и Филипп будем жить вместе!.. Не было ни одной ночи, чтобы я не возносила молитвы перед сном Всевышнему о благополучном возвращении ко мне Филиппа, хотя никогда раньше за мной не наблюдалось такого благочестия. Иногда сердце в груди сжималось от неясного чувства тревоги, воображение рисовало самые пугающие картины: мой муж, бьющийся в предсмертной агонии от множественных ран; терпящий лишения в плену или лежащий мёртвым на месте кровавой бойни, ставший пищей для ворон и волков. «Господи, умоляю, хоть бы не сбылось!» - отчаянно стучала в моей голове мысль, а я мотала головой, словно желая таким способом прогнать кошмарные видения. - Я поняла, это мы так уходим от темы, да, Фьора? - моя подруга недовольно поджала нижнюю губу и нахмурилась, но спустя несколько мгновений морщинки изгладились с её лба, и Кьяра примирительно улыбнулась. - Что же, надеюсь, хоть прогулка немного тебя оживит. - Вот и прекрасно! - напустив на себя радостный вид, хлопнула в ладоши и встала со стула. - Хатун, ты пойдёшь с нами? - обратилась я к камеристке. - Ты извини меня, хозяйка, - Хатун прервала своё пение и игру на лютне, - но я бы осталась дома с твоего позволения... - Ну, что ж... тогда предупреди донну Леонарду и моего отца, что я прогуливаюсь с Кьярой. Не беспокойся, - тут же добавила я последнее, увидев, как Хатун открыла рот, собираясь возразить, - с нами ничего не случится, мы будем отсутствовать недолго. *** Прогулка по родной Флоренции с Кьярой не подняла моего настроения, но перед Кьярой я изображала жизнерадостность, дабы не доставлять Кьяре своим унылым видом лишних поводов для тревог обо мне и не портить настроение тем самым ей. На улицах Флоренции царило всегдашнее оживление; пахло отнявшей власть у зимы весной - весной, с её запахами сирени и глициний, ласковыми и согревающими солнечными лучами, играющими множеством бликов на серебристой глади реки Арно, щебетанием птиц и чистотой небесной сини. За сбором фиалок и боярышника, растущих вблизи невысокой каме