одруге, погладив её ладонь. Вот только Кьяру убедить в этом мне, видно, не удалось, если судить по тому, какая недоверчиво-скептическая улыбка появилась на её губах. - Фьора, врать не умеешь совершенно, - нахмурившись, Кьяра покачала головой. - В чём же ты видишь эти перемены? - Ты стала меньше смеяться; в разговоре я часто замечаю, что твои мысли заняты посторонним. Ты или пропускаешь мои вопросы мимо ушей, или отвечаешь невпопад... Но кое-что настораживает меня ещё больше... - Ещё больше? Господи, ты о чём? - Позавчера, у Баптистерии, когда мы слушали старого исполнителя баллад, Джулиано де Медичи подошёл нас поприветствовать. Раньше при его появлении ты краснела, как мак. На этот же раз ты на него едва взглянула. Я думаю, он обиделся... - Ничего страшного. Переживёт. Зачем ему женское внимание и восхищение, когда он занят одной Симонеттой. Это просто фатовство! - Так вот ты как заговорила! Ты его больше не любишь? - А разве я его любила? Не спорю... он мне нравился. Но теперь он стал мне нравиться меньше... значительно меньше... Ошеломлённая таким моим признанием, Кьяра чуть не сбила рукой тарелку засахаренных слив, но благодаря скорой реакции смогла поймать с краешка стола посуду с лакомством и на всякий случай отставила ближе к середине. Хатун, не прерывающая своего пения и игры на лютне, понимающе переглянулась со мной. - Догадываюсь, кто вытеснил Джулиано из твоей головы и сердца, - пробормотала Кьяра, вздохнув. - Кьяра, вместо того, чтобы напрасно себя изводить - гадая, что со мной, не лучше бы пойти со мной погулять по городу? - поспешила я отвлечь Кьяру от того, о чём пока не была готова ей рассказать. Когда-нибудь я наберусь храбрости рассказать Кьяре о том, что замужем, люблю и любима, и счастье в том, что это один и тот же мужчина. Когда кончится эта война между Карлом Бургундским и Людовиком XI, когда изменится политическая обстановка, когда мой муж вернётся с войны и явится за мной в дом моего отца... Вот бы мне однажды представилась возможность пригласить Кьяру ко мне погостить в Селонже, где я и Филипп будем жить вместе!.. Не было ни одной ночи, чтобы я не возносила молитвы перед сном Всевышнему о благополучном возвращении ко мне Филиппа, хотя никогда раньше за мной не наблюдалось такого благочестия. Иногда сердце в груди сжималось от неясного чувства тревоги, воображение рисовало самые пугающие картины: мой муж, бьющийся в предсмертной агонии от множественных ран; терпящий лишения в плену или лежащий мёртвым на месте кровавой бойни, ставший пищей для ворон и волков. «Господи, умоляю, хоть бы не сбылось!» - отчаянно стучала в моей голове мысль, а я мотала головой, словно желая таким способом прогнать кошмарные видения. - Я поняла, это мы так уходим от темы, да, Фьора? - моя подруга недовольно поджала нижнюю губу и нахмурилась, но спустя несколько мгновений морщинки изгладились с её лба, и Кьяра примирительно улыбнулась. - Что же, надеюсь, хоть прогулка немного тебя оживит. - Вот и прекрасно! - напустив на себя радостный вид, хлопнула в ладоши и встала со стула. - Хатун, ты пойдёшь с нами? - обратилась я к камеристке. - Ты извини меня, хозяйка, - Хатун прервала своё пение и игру на лютне, - но я бы осталась дома с твоего позволения... - Ну, что ж... тогда предупреди донну Леонарду и моего отца, что я прогуливаюсь с Кьярой. Не беспокойся, - тут же добавила я последнее, увидев, как Хатун открыла рот, собираясь возразить, - с нами ничего не случится, мы будем отсутствовать недолго. *** Прогулка по родной Флоренции с Кьярой не подняла моего настроения, но перед Кьярой я изображала жизнерадостность, дабы не доставлять Кьяре своим унылым видом лишних поводов для тревог обо мне и не портить настроение тем самым ей. На улицах Флоренции царило всегдашнее оживление; пахло отнявшей власть у зимы весной - весной, с её запахами сирени и глициний, ласковыми и согревающими солнечными лучами, играющими множеством бликов на серебристой глади реки Арно, щебетанием птиц и чистотой небесной сини. За сбором фиалок и боярышника, растущих вблизи невысокой каменной стены, за которой открывалась вся панорама города и его окрестности, Кьяра что-то с увлечением мне рассказывала. Только я душой была не с ней, когда любовались видами города, подобному распустившемуся цветку, гуляли возле Епископского дворца... Раньше вся нарядная красота моего родного города виделась мне яркой, во всём её пёстром многоцветии, сейчас же я смотрела на всё будто через бледно-серую завесу - укравшую краски. Наслаждаться картинами расцветающей весенней Флоренции одной? Что в этом за радость? Намного приятнее совершать прогулку рука об руку с Филиппом, вместе бродить по улочкам города и любоваться отражающимся в реке Арно росчерками лилово-ало-розового заката, встретившись с ним взором - читать в его взгляде страстную любовь и тепло, когда он смотрит на меня, в такие моменты мир словно становится иным и я уже не я... Увы, неумолимая правда в том, что мой Филипп далеко от меня, за сотню лье, и я даже не представляю, где его искать. Даже в церкви, где решила с подругой послушать мессу, мыслями я была где угодно: в Бургундии со своим мужем, на полях сражений, но никак не в церкви с Кьярой. Проповедь пожилого настоятеля я слушала в пол уха, поддавшись воспоминаниям о пережитых днях слишком короткого счастья: первая встреча с мужем на балу у Лоренцо Медичи, первое свидание и первый поцелуй под суровыми сводами церкви Санта-Тринита... Думы переполняли мою голову весьма далёкие от духовного. Церковь я и Кьяра покинули сразу, как закончилась месса. Проводила подругу до её дворца, на прощание расцеловавшись в обе щёки. Домой вернулась, когда солнце перестало греть и похолодало. Заметила возле дворца мула в изящной красной сбруе, который вместе с двумя другими своими собратьями покорно стоял у коновязи. Труда узнать, кому они принадлежат особо не составило - надо же, выезд моей тётушки Иеронимы Пацци! Вот только интересно, что ей понадобилось? Навряд ли можно ждать от её визита чего-то хорошего, если вспомнить, как она угрожала мне в лавке Ландуччи. Открыв двери и переступив порог, и передав плащ в руки слуги, я хотела подняться в кабинет, но остановилась, услышав оклик: - Донна Фьора, подождите! - Да, Паоло? - Ваш отец синьор Бельтрами сейчас принимает гостью... - Да, я заметила, Паоло. Иеронима Пацци, верно? - не дожидаясь ответа Паоло, быстрыми шагами пересекла внутренний дворик, где в ожидании хозяйки коротали время камеристка и лакей Иеронимы. Бегом я поднялась по лестнице и чуть не врезалась в пожилого Ринальдо - служившего ещё моему дедушке Никколо Бельтрами, доверенного моего отца. - Где отец? У себя? - сходу задала вопросы Ринальдо. - В органном зале, донна Фьора, но он не один. - Мне известно, кто у него. Спасибо, Ринальдо!.. - выпалила я уже на бегу, торопясь поскорее к органному залу. Отец любил уединяться в этом просторном зале с расписанными фресками стенами и мраморным потолком, чья акустика ничем не уступала церковной. «Странно, что отец принимает в нём малосимпатичную ему гостью, но может, просто её визит застал его врасплох?» - думала я, приближаясь к дверям, но замедлила шаг, услышав громкие голоса. Отец, вероятно, будет недоволен, если я появлюсь в самый разгар его спора с Иеронимой... Из благоразумия я повременила с намерением дать знать им о своём присутствии - только очень осторожно, совсем чуть-чуть приоткрыла дверь и сразу же услышала отцовский голос, звенящий от ярости: - Никогда, слышишь ты, никогда я не отдам дочь в жёны твоему сыну! Я от всего сердца жалею этого юношу. Ведь он не виноват в своём физическом уродстве. Но нельзя же требовать от молодой и красивой женщины, чтобы она всю жизнь провела подле такого мужа, как он... - Из-за того, что он хром и уродлив? Но, по крайней мере, мой Пьетро сын честных родителей, он не незаконнорожденный, как некоторые! - Никому ещё не приходило в голову ставить в вину Фьоре её внебрачное рождение, хотя все о нём знают! - Ну конечно... но знают далеко не всё... Наступившая тишина, в которой, как мне показалось, я различила неровное дыхание отца, насторожила. Порыв