я «вина» состоит лишь в том, что они произвели на свет детей, не будучи замужними. Мне предстоит ловить на себе и на моей Флавии косые, полные неодобрения, взгляды. Сдерживать рвущиеся из сердца рыдания, когда Флавия с каждым днём будет всё взрослеть и хорошеть, засыпая меня вопросами о том, кто же её отец, и почему у многих детей есть отцы - живущие вместе с их матерями, а у неё нет. Меня ждёт дальнейшая безрадостная жизнь под гнётом общественного презрения к «оступившейся матери-одиночке» и незримый ярлык «порченый товар», который общественность не преминет на меня навесить, к маленькой Флавии же пристанет оскорбительный ярлык «ублюдок». Я не представляю, как найду в себе силы защищать от общественного пренебрежения своего ребёнка и себя, но должна этому научиться ради Флавии. Мне нельзя позволять себе быть уязвимой и слабой, ранимой, нет у меня такого права, иначе меня и мою дочь съедят вместе с костями все кому не лень. Сейчас, спустя всё то прожитое Флавией в палаццо Бельтрами время, мне уже было совершенно безразлично, что Флавия на самом деле превращённая настойкой Деметриоса в ребёнка Иеронима Пацци - некогда жаждущая заполучить себе всё состояние Бельтрами и извести меня с отцом. Теперь это беззащитный перед миром и живущими в нём людьми двухлетний ребёнок, маленькая девочка, искренне меня любящая и считающая своей матерью. Как бы то ни было, но Флавия - мой ребёнок, которого я люблю и ради счастья которого хоть лягу костьми и расшибусь в лепёшку, кого я всегда буду защищать. Не имеет значения, что я не вынашивала её девять месяцев под сердцем, Флавия - моя дочь, и всё тут, а кто сунется к ней с недобрыми намерениями - тому в горло вцеплюсь, раз у девочки нет отца, который бы мог защитить в поединке честь и достоинство своих жены и дочери. Будь рядом со мной мой муж, никто бы не посмел рта раскрыть на меня и Флавию, никто бы не осмелился называть мою дочку «нагулянным отродьем», потому что мужчина за своих женщину и ребёнка может наградить хорошим ударом кулака в челюсть и заставить обидчиков землю с камнями поедать. Но рядом со мной нет мужа, значит, я должна уметь постоять за двоих - за себя и Флавию. Хвала небесам, что у меня есть мои дорогие отец и Леонарда, потому что, если бы я совсем одна растила Флавию, моему положению нечего было бы завидовать. Что ж, надо привыкать заменять девочке отца и мать одновременно, благо, что у неё есть прекрасный дедушка в лице моего отца - уже легче. Вот где мои глаза и мозги раньше были, когда я при венчании на вопрос пожилого священника, согласна ли взять в законные мужья Филиппа, «да» говорила? Ах, да, когда бушуют чувства, способность здраво мыслить уходит в подполье. В итоге я сама по наивности и глупости связала себя узами брака с ярчайшим представителем той категории мужчин, которые как никто лучше всех учат женщину полагаться только на себя и на свои силы. Я сама же крепко прижимала к сердцу ладони, дававшие мне яд. Вот попался бы мне сейчас Филипп де Селонже! С каким удовольствием я бы приготовила для него котлет с белладонной и цикутой, и его же ими угостила, после наблюдая, как он корчится на полу в страшной предсмертной агонии! Сидя на ограде фонтана во внутреннем дворе дворца Бельтрами, я бесцельно глядела на поверхность воды и иногда рассеянно следила за плавающими в фонтане головастиками и мелкими рыбками. Но моё созерцание прервали - я вздрогнула, ощутив на себе чей-то пристальный тяжёлый взгляд, и обернулась, перед собой увидела мессера Деметриоса. - Позволите присоединиться и присесть рядом, донна Фьора? - спросил синьор Ласкарис. - Я должен поговорить с вами. - Да, конечно, - указала я на место рядом с собой. - Так о чём же вы хотели поговорить? - Не помню, говорил ли я вам, что на протяжении многих десятилетий совершенствовал знания астрономии и могу составлять гороскопы, - начал Деметриос, - но мне удалось установить точную дату и место вашего рождения и составить ваш гороскоп, который очень близок моему. Так получилось, что мы оба можем помочь друг другу в осуществлении наших целей. - Могу ли я знать ваши цели, мессер Ласкарис? - поинтересовалась я, будучи сильно удивлённой речами грека. - Цель у нас одна, донна Фьора - воздать по заслугам Карлу Бургундскому, - проронил шёпотом Деметриос. - По составленным мной сведениям, именно вы тот самый человек, который поможет мне отомстить сполна Смелому и отправить его в Ад, где ему самое место. Я не преминул составить и гороскоп Смелого... - Я согласна с вами, что герцога Карла в Аду давно заждался отдельный котёл с повышенным дровяным обеспечением, - охотно поддержала я позицию Деметриоса, - но какие у вас причины мстить Карлу Бургундскому? - Если позволите, я расскажу вам всю правду об этой давней и тяжёлой для меня истории. Но приготовьтесь к тому, что рассказ будет долгий. - Спешить мне совершенно некуда. Я готова слушать вас столько, сколько понадобится, Деметриос. Можете рассказать мне всё. - Я не всегда был этой ночной птицей, которую боятся дети... и не только дети. Я был молод, богат, я был князем, так как Ласкарисы сидели на троне в Византии. У меня был дворец и был у меня младший брат Феодосий... Выслушав рассказ Деметриоса, рассказанный без пафоса его спокойным и глубоким низким голосом, я убедилась, что у почтенного греческого учёного такие же веские причины ненавидеть Карла Смелого и желать ему гибели, как и у меня. Оказалось, что когда-то у Деметриоса был младший брат Феодосий, которого греческий учёный очень любил, выросший на его глазах. Феодосий закончил тем, что его посадили на кол и именно бахвальство Смелого привело брата синьора Ласкариса к столь трагичному финалу. И перед моими глазами Деметриос развернул картину своей жизни, как будто длинное полотно, вытканное портретами различных людей. Глубокий голос грека обладал удивительной способностью оживлять образы, и я скоро забыла, где нахожусь и об окружающей меня обстановке празднования свадьбы подруги. Я представляла себе Византию, всю в золоте и лазури, сверкавшую как драгоценное украшение в Босфорском проливе, в бухте Золотой Рог, соединяя Европу и Азию. Я также видела красные паруса неверного султана, затем войну, кровь, истребление. Видела Феодосия, который представлялся мне героем, безрассудным и мужественным. Видела пышные торжества по поводу праздника Фазана. И на этом сверкающем фоне лица двух людей, которых я уже научилась ненавидеть: герцога Филиппа и его сына Карла, человека, не знавшего жалости, рыцаря, который не держал своего слова, этого князя, ради которого Филипп так низко поступил со мной... Насколько живым и ярким был рассказ Деметриоса о событиях, заканчивавшихся смертью его брата Феодосия, настолько кратко и сухо изложил он все, что касалось его собственной жизни. Скупо Деметриос рассказал мне о своих научных изысканиях, о совершенствовании навыков медицины и астрологии. Про все эти годы, что он вынашивал в сердце месть Карлу Бургундскому за своего брата, погибшего из-за того, что Карл и его отец Филипп Бургундский не сдержали клятву устроить крестовый поход против турок, не прислали подкрепление - из-за чего Феодосий погиб мучительной и жуткой смертью, брата Деметриоса посадили на кол. И с наступлением ночи Деметриос пришёл к месту казни, ударом кинжала оборвав жизнь родного и любимого человека, прекратив тем самым его страдания. - Я предлагаю тебе сделку, Фьора. Надеюсь, не имеешь ничего против, что мы на ты? - спросил он тут же у меня, получив в ответ моё покачивание головой. - Я помогу тебе отомстить, а ты мне. - Я очень хочу отомстить Карлу Смелому за своих родителей и была бы рада помочь тебе отомстить за твоего брата, - проговорила я в омрачённой задумчивости, - но не представляю, как. Это человек, которого называют Великим герцогом всего Запада, и готова ручаться чем угодно - вокруг него всегда много охраны, а не мальчик, живущий на соседней улице. Что касается моего деда Пьера де Бревая и мужа моей матери Рено дю Амеля - я думала о том, чтобы воздать им по заслугам, хотя придётся разлучиться с моими близкими, особенно с Флавией. - Не сдержав печального вздоха, я какое-то время смотрела на потемневшие небеса с начавшими зажигаться звёздами. - Я бы хотела отправить в Ад своими руками герцога Карла, но не представляю, как могу на это пойти теперь... разве что отвадив от него хотя бы двоих лучших военачальников. Деметриос, как бы странно это ни произошло, но я стала матерью, у меня есть дочь Флавия - пусть я её не рожала, - напомнила я греку. - Та самая Флавия, которая до своего превращения в двухлетнюю девочку, была Иеронимой Пацци - желавшей уничтожить тебя и твоего отца, - шёпотом напомнил в свою очередь мне Деметриос. - Теперь ты зовёшь её своей дочерью? Неужели такое действие на тебя оказал материнский инстинкт? - Называй это как хочешь, Деметриос. Но я не могу рисковать, замахиваясь на самоличное убийство Карла Бургундского. Пьера де Бревая и Рено дю Амеля ещё можно заставить платить по счетам... - от волнения я сжала руки в кулаки, что ногти впились в ладони. - Ведь если я попытаюсь убить Смелого, меня очень вежливо под белые руки проводит на эшафот бургундское правосудие, перед этим вдоволь применив ко мне пытки в застенках, а у меня есть моя дочь - пусть и появившаяся при очень странных обстоятельствах, и я должна думать о её благе. Я не хочу оставлять сиротой Флавию. - Неу