астроении, я и Леонарда с отцом всё больше укреплялись во мнении, что поступили правильно - дав Хатун возможность самой распоряжаться своей жизнью на её усмотрение. Потихоньку девушка избавлялась от своей укоренившейся старой привычки называть меня хозяйкой. Иногда это слово проскальзывало в её разговорах со мной, я же мягко поправляла Хатун и напоминала, чтобы она просто звала меня по имени. Деметриос тоже не обделял меня и моих близких своими визитами. В основном пожилой греческий учёный приходил побеседовать с моим отцом. Рассказывал отцу про свою повседневную деятельность - научную ли или врачебную. Нередко Деметриос становился объектом внимания к нему маленькой Флавии, которая находила одетого во всё чёрное и длиннополое пожилого мужчину интересным и забавным, совершенно не пугаясь его мрачной наружности. В меру сил для своего возраста, Деметриос играл с девочкой в догонялки или в прятки, читал ей книжки и рассказывал о своих путешествиях. Флавия слушала его с глубоким интересом, не шелохнувшись и приоткрыв рот. Деметриос порой рассказывал Флавии о своих медицинских трактатах, над которыми он работает, лишь бы чем-то её занять - пока Леонарда управляется по хозяйству вместе со мной, забываясь, что перед ним маленькая двухлетняя девочка. В такие моменты Флавия смотрела на синьора Ласкариса с таким выражением во взгляде её огромных чёрных глаз, точно хотела сказать: «Почтенный, вы понимаете, что с абсолютной серьёзностью рассказываете это двухлетке, которая всё равно не понимает, о чём вы?». Выражение же дружеского внимания Деметриоса ко мне выражалось в том, что под его руководством я изучала полезные и пагубные свойства растений, медицину, приготовление снадобий и особых духов - пробуждающих плотское желание - и способы воздействия на особые точки человеческого тела, это желание усиливающие. Проходили занятия в моей студиоле. Отец и Леонарда же думали, что я и Деметриос Ласкарис обсуждаем творчество античных авторов и современное изобразительное искусство. Меня не смутило совершенно, что Деметриос нарисовал для меня мужское тело и отметил на нём эрогенные зоны. Синьор Ласкарис сделал это с хладнокровием и безразличием, присущим учителям анатомии, преподающим знания своим ученикам. И я приняла эту науку так, как хотел от меня пожилой врач. Без напускного стыда, которому всегда присуща определённая доля лицемерия, без отведения взгляда в сторону от далеко не целомудренной картины. Как-никак, невинной девой я быть перестала, разделив постель с законным мужем, поэтому не имеет никакого смысла играть перед Деметриосом в непорочную и трепетную монастырскую воспитанницу, заливающуюся краской смущения при виде мужчины. Про лицезрение мужчины без одежды вообще молчу. - В некоторых странах Африки и Востока девочки учатся с самого детства доставлять мужчине удовольствие, - говорил мне на одном занятии Деметриос, - и это совсем неплохо, потому что через это власть женщины над мужчиной только укрепляется. Даже такое прекрасное создание, как ты, должна это знать. Овладев этим знанием, ты станешь только ещё опаснее. «Именно то, что мне никогда не помешает», - подумала я, внимая каждому слову грека. Касательно возбуждающих духов, которые Деметриос учил меня составлять, он сделал мне предостережение - посоветовав пользоваться ими не часто, а только в исключительных обстоятельствах. - Женщины гаремов используют их, чтобы возбудить чувства своего хозяина и господина, а я сделал их ещё более совершенными, - добавил он с самодовольством изобретателя. «Думаю, стоит эти духи как-нибудь пустить в дело. Только жертву найти сначала нужно подходящую. На муже, что ли, испробовать, если попадётся мне? Разве что для того, чтобы отплатить ему той же монетой за то, как он поступил со мной, чтоб мучился и собирал после всего сердце и душу по кусочкам - как делала я», - прокралась в мою голову шальная мысль, заставившая чуть растянуться в улыбке губы. Да уж, доведись отцу и моей дорогой наставнице Леонарде узнать, о чём на самом деле я веду разговоры с Деметриосом, и чему он меня учит, точно бы не погладили по головке нас обоих. И вообще, им это знать ни к чему. Как обычно, меньше знаешь - крепче спишь. Те науки, преподаваемые мне Деметриосом, я постигала с большим интересом и находила очень полезными и нужными, и к тому же, как сам Деметриос говорил мне, я делаю огромные успехи. За стенами дворца Бельтрами жизнь тоже текла своим чередом. Яркая, многолюдная и шумная Флоренция, с сиянием дневного солнца как будто заливаемая золотым светом, такая оживлённая, жила своими обычными реалиями - как и всегда, процветало искусство и коммерция, на каждом углу бурлила жизнь, жажда этой жизни витала даже в воздухе. А жизнь во дворце Бельтрами текла неспешно и мирно, как будто не происходило с нами всех этих недавних драм. Флавия росла очень бойкой девочкой, демонстрировала свой гордый и свободолюбивый нрав - даже в те моменты, когда ей делали причёски и наряжали в платья: она непременно хотела выбирать сама то, что ей надеть, и если делали не так, как решила она, очень возмущалась. Малышке шли навстречу и одевали её в то, что она выберет сама. Это очень хорошо, что Флавия даже в таком раннем возрасте отстаивает свои желания и предпочтения. День ото дня моя названная дочурка всё хорошела и обнаруживала перед домочадцами пытливый, незаурядный и жадный до всего нового ум. Любопытства ей было не занимать. Конечно, тяга ко всяким проделкам у неё не делась никуда, глаз да глаз за ней нужен, но я и Леонарда с отцом справлялись и вовремя останавливали малышку от совершения очередной проказы вроде рисования на стенах моей косметикой и порчи моих небрежно брошенных на кресле платьев. Капризности за столом, правда поубавилось, так что Флавия больше не устраивала концертов, когда её кормили, и еда не оказывалась ни на чьей одежде со скатертью и полом. Зато маленькая Флавия взяла моду не спать по ночам, как будто с наступлением темноты и времени отхода ко сну в ней открывалось второе дыхание. Стоило сказать девочке, что уже ночь и ей пора ложиться спать, после прочтения сказок и пения перед сном, у Флавии находились отговорки: то она хочет пить, то проголодалась или ей нужно по естественной нужде, то хочет ещё послушать песен и сказок, или одеяло неудобное, подушка не мягкая, или она ещё хочет поиграть. Конечно же, подушку Флавии всегда тщательно взбивали, и одеяло её было неплотным, как раз для выдавшегося очень тёплым мая - под которым ей не будет жарко. Чтобы не спать подольше, малышка находила любой повод. Надо бы мне у моей милой Леонарды спросить, когда я была в возрасте Флавии - точно так же морочила ей голову, откладывая ненавистный отход ко сну?.. Вот именно поэтому уложить спать Флавию мне удавалось только к половине третьего ночи, уснуть после этого самой удавалось только под утро - когда наступивший новый день прогоняет ночной мрак над спящим городом. Для меня было загадкой, откуда в детях столько жизненных сил, чтобы не спать до половины третьего ночи и потом как ни в чём не бывало просыпаться в семь или восемь часов утра? Да, Флавия именно так и делала, из-за чего я в сутки спала от силы четыре часа! Всего четыре чёртовых часа, Господи! От частого недосыпа я стала менее собранной, мне было труднее на чём-то сконцентрироваться, буквально спала на ходу. Полноценный и здоровый сон теперь стал для меня чем-то из области мифологии. Сложнее было что-то удержать в памяти. Из-за нехватки полноценного сна я неуклонно превращалась в какую-то вечно мрачную, вспыльчивую, недовольную и раздражительную женщину. Едва сдерживаемая злость стала моей постоянной спутницей. Иногда мне случалось сорваться на отца или на Леонарду, стоило им обратиться ко мне с невинным вопросом - о чём я потом ужасно сожалела даже после их уверений, когда перед ними извинялась, что они не сердятся на меня. Плюс ко всему, не добавляло мне самообладания и подчас поведение Флавии. Все эти её ночные активности, когда она упорно не хочет ложиться спать, её тяга озорничать, её непослушание. Удержание себя в рамках, чтобы не сорваться на ребёнке, давалось мне с трудом. Меня нельзя было в детстве назвать подарком небес, но, как бы я ни испытывала терпение Леонарды и отца, они никогда не повышали на меня голос, никогда не поднимали на меня руку, поэтому и я ни за что не стану выплёскивать на ребёнке свои издёрганность и раздражение. Не хватало только для полного «счастья», чтобы меня боялась собственная дочь. Дошло до того, что я стала частой клиенткой аптеки синьора Ландуччи, к которому постоянно наведывалась за успокаивающими и снотворными настойками, впрочем, мало мне помогавшими. В зеркало мне вообще стало страшно на себя глядеть - из его ровной глади на меня смотрела измотанная и задёрганная женщина с серовато-бледным цветом лица, из серых глаз которой медленно утекает жизнерадостность, а под самими глазами обозначились заметные тёмные круги, щёки похудели и стали острее скулы. В сказочную красотку я превратилась, конечно, саркастично выражаясь. Всё меньше остаётся следа от прежнего цветущего облика прежней Фьоры Бельтрами... С каждым днём я всё меньше ощущала себя молодой, красивой и живой женщиной, скорее каким-то ожившим механизмом по удовлетворению потребностей ребёнка. Переставала чувствовать, что п