нной стены, за которой открывалась вся панорама города и его окрестности, Кьяра что-то с увлечением мне рассказывала. Только я душой была не с ней, когда любовались видами города, подобному распустившемуся цветку, гуляли возле Епископского дворца... Раньше вся нарядная красота моего родного города виделась мне яркой, во всём её пёстром многоцветии, сейчас же я смотрела на всё будто через бледно-серую завесу - укравшую краски. Наслаждаться картинами расцветающей весенней Флоренции одной? Что в этом за радость? Намного приятнее совершать прогулку рука об руку с Филиппом, вместе бродить по улочкам города и любоваться отражающимся в реке Арно росчерками лилово-ало-розового заката, встретившись с ним взором - читать в его взгляде страстную любовь и тепло, когда он смотрит на меня, в такие моменты мир словно становится иным и я уже не я... Увы, неумолимая правда в том, что мой Филипп далеко от меня, за сотню лье, и я даже не представляю, где его искать. Даже в церкви, где решила с подругой послушать мессу, мыслями я была где угодно: в Бургундии со своим мужем, на полях сражений, но никак не в церкви с Кьярой. Проповедь пожилого настоятеля я слушала в пол уха, поддавшись воспоминаниям о пережитых днях слишком короткого счастья: первая встреча с мужем на балу у Лоренцо Медичи, первое свидание и первый поцелуй под суровыми сводами церкви Санта-Тринита... Думы переполняли мою голову весьма далёкие от духовного. Церковь я и Кьяра покинули сразу, как закончилась месса. Проводила подругу до её дворца, на прощание расцеловавшись в обе щёки. Домой вернулась, когда солнце перестало греть и похолодало. Заметила возле дворца мула в изящной красной сбруе, который вместе с двумя другими своими собратьями покорно стоял у коновязи. Труда узнать, кому они принадлежат особо не составило - надо же, выезд моей тётушки Иеронимы Пацци! Вот только интересно, что ей понадобилось? Навряд ли можно ждать от её визита чего-то хорошего, если вспомнить, как она угрожала мне в лавке Ландуччи. Открыв двери и переступив порог, и передав плащ в руки слуги, я хотела подняться в кабинет, но остановилась, услышав оклик: - Донна Фьора, подождите! - Да, Паоло? - Ваш отец синьор Бельтрами сейчас принимает гостью... - Да, я заметила, Паоло. Иеронима Пацци, верно? - не дожидаясь ответа Паоло, быстрыми шагами пересекла внутренний дворик, где в ожидании хозяйки коротали время камеристка и лакей Иеронимы. Бегом я поднялась по лестнице и чуть не врезалась в пожилого Ринальдо - служившего ещё моему дедушке Никколо Бельтрами, доверенного моего отца. - Где отец? У себя? - сходу задала вопросы Ринальдо. - В органном зале, донна Фьора, но он не один. - Мне известно, кто у него. Спасибо, Ринальдо!.. - выпалила я уже на бегу, торопясь поскорее к органному залу. Отец любил уединяться в этом просторном зале с расписанными фресками стенами и мраморным потолком, чья акустика ничем не уступала церковной. «Странно, что отец принимает в нём малосимпатичную ему гостью, но может, просто её визит застал его врасплох?» - думала я, приближаясь к дверям, но замедлила шаг, услышав громкие голоса. Отец, вероятно, будет недоволен, если я появлюсь в самый разгар его спора с Иеронимой... Из благоразумия я повременила с намерением дать знать им о своём присутствии - только очень осторожно, совсем чуть-чуть приоткрыла дверь и сразу же услышала отцовский голос, звенящий от ярости: - Никогда, слышишь ты, никогда я не отдам дочь в жёны твоему сыну! Я от всего сердца жалею этого юношу. Ведь он не виноват в своём физическом уродстве. Но нельзя же требовать от молодой и красивой женщины, чтобы она всю жизнь провела подле такого мужа, как он... - Из-за того, что он хром и уродлив? Но, по крайней мере, мой Пьетро сын честных родителей, он не незаконнорожденный, как некоторые! - Никому ещё не приходило в голову ставить в вину Фьоре её внебрачное рождение, хотя все о нём знают! - Ну конечно... но знают далеко не всё... Наступившая тишина, в которой, как мне показалось, я различила неровное дыхание отца, насторожила. Порывалась взяться за дверную ручку, повернуть её, открыть дверь и войти, но что-то удерживало, не давая сдвинуться с места. Сковывало любопытство, к которому примешивалась изрядная доля страха. Вот отец перевёл дыхание и вызывающим тоном человека, которому надоедают, спросил: - Что всё это значит? - Тебе действительно нужны мои объяснения? Франческо, ты побледнел, следовательно, прекрасно понял, на что я намекаю! Ты мне не веришь? Пожимаешь плечами?.. На здоровье: я могу выразиться и яснее. Наша дорогая Фьора, воспитанная тобою как принцесса, вовсе не твоя родная дочь. У тебя ведь никогда не было романа с чужестранкой. Она плод кровосмесительной и прелюбодейной связи, дочь родителей, приговорённых к смерти за их преступления бургундским правосудием. А ты подобрал её в грязи... - просачивался ядом в мои уши полный ненависти голос Иеронимы. Обрушься на меня стены моего дома, и то бы я не была так потрясена. Покачнувшись, каким-то непонятным образом устояв на ногах, инстинктивно схватилась за драпировки и оперлась на спинку стула. «Что за ересь несусветную несёт эта полоумная?» - негодующе билась в моём мозгу набатом мысль. - И у тебя, разумеется, имеются доказательства? - спокойно спросил отец. - У меня есть даже... свидетель. Некто, кто в угоду мне подтвердит эти слова. - Затем Иеронима насмешливо продолжила: - Дорогой кузен, видать, ты меня прекрасно понял. Теперь тебе ясно, что я ещё слишком великодушна, предлагая своего сына в мужья этому ублюдку. Таким образом несчастная до конца дней сможет пользоваться состоянием, которое ты ей оставишь. Ей повезло, что мой Пьетро влюблён и хочет на ней жениться. А я не желаю мешать его счастью. В объятиях твоей хорошенькой колдуньи он забудет о своём уродстве... А ей останется лишь рожать ему красивых детишек... - А если я откажусь? - Ты не откажешься! Ты прекрасно понимаешь, что хоть завтра я смогу подать на тебя жалобу. Ты обманул Сеньорию, ты посмел назвать флорентийкой ублюдка, которого следовало бы уничтожить ещё при рождении. - И ты посмеешь выставить своего свидетеля? Иеронима, не забывай, что про тебя многое болтают. Ходят слухи, что ты ведёшь себя отнюдь не так благопристойно, как подобает вдове. Достаточно лишь заставить Марино Бетти признать, что он твой любовник, и ты поймёшь, как короток на расправу старый Джакопо. Коль скоро речь идёт о чести семьи, он не шутит... - взорвался отец, не в силах больше сдерживать гнев, а эта дрянь Иеронима порядком испытывала его терпение. - А может быть он только порадуется, что на Пацци вдруг свалится такое огромное состояние, как твоё. Сейчас не может похвалиться богатством, и это его мучает. Я даже надеюсь, что он приложит все усилия к тому, чтобы мне помочь... но, разумеется, в таком случае и речи быть не может о свадьбе. Он на неё не согласится. Тебя осудят и лишат всего состояния, которое перейдёт ко мне, как к единственной наследнице. Твою Фьору просто отдадут Пьетро. Пусть он ей потешится!.. А когда она ему надоест, от неё легко будет избавиться, отправив в бордель. Теперь ты видишь, что в твоих же интересах принять моё предложение. Я обещаю, что мы будем жить в мире... и согласии! «Откуда у отца вообще берутся силы столько её терпеть, и не позвать слуг, чтобы вышвырнули из нашего дома эту гадюку?» - думала я, до боли в костяшках сжав кулаки и подавляя в себе желание ворваться в зал, треснуть Иерониму чем тяжёлым и побольнее, вцепиться ей в волосы и выцарапать бесстыжие глаза, за шкирку выволочь её из комнаты и спустить с лестницы. - Убирайся! Прочь с моих глаз! - Ты поступаешь неразумно. Надеюсь, что ночью ты хорошенько всё обдумаешь и поймёшь, в чём твоя выгода. Завтра, в этот же час, я приду за ответом. А пока желаю тебе доброй ночи! Содрогнувшись от леденящего душу страха, я вдруг пришла в себя. Понимая, что Иеронима вот-вот выйдет из комнаты и застанет меня за подслушиванием у двери, тут же спряталась за драпировку, стараясь унять бешено стучащее сердце, казалось, способное пробить грудную клетку. С ног до головы меня покрыл холодный пот, и от ощущения, что под ногами у меня внезапно