мкнула к числу тех, кого будоражит тема происхождения Флавии. - Филипп де Селонже её отец! - выкрикнула я во всю силу своих голосовых связок, что даже мой голос охрип от такого напряжения горла. Испугавшись моего вопля, жалобно заплакала Флавия, сильнее обхватив ручками мою шею и уткнувшись личиком мне в плечо. - Моя маленькая, прости меня, - шептала я Флавии на ушко, опомнившись и костеря себя мысленно последними словами за то, что напугала ребёнка. - Мама твоя не хотела кричать и напугать тебя, милая. Пожалуйста, прости, - уговаривала я ребёнка, слегка укачивая на руках и прижимаясь губами к макушке Флавии. Мои увещевания помогли, если судить по тому, что Флавия притихла. Будучи взвинченной донельзя и доведённой всей сложившейся вокруг меня обстановкой до белого каления, я не взяла на себя такой труд, как подумать, прежде, чем что-то выкрикивать. Охваченная сильным гневом, я совсем не уследила за тем, что срывается с моего языка. По толпе окруживших нас зевак прокатились всяческие охи и ахи, цоканья языками, перешёптывания. Брови донны Донати удивлённо поползли вверх, правую руку она приложила к груди. Хатун, Кьяра и Симонетта, чтобы я меньше переживала, видимо, поняв, как я сама испугалась своей реакции на вопросы донны Корнелии, встали вплотную ко мне - словно защищая от всех этих пронизывающих десятков пар чужих глаз. - Более двух лет назад у меня была любовная связь с Филиппом де Селонже, Флавия рождена от него... - нервно сглотнув комок в горле от сильного волнения, я обвела взглядом всю эту жадно воззрившуюся на меня любопытную толпу, стараясь дышать глубже и унять бешеный сердечный ритм. - Мой отец ничего не знал, потому, как мы виделись тайно. Потом Филиппу пришлось уехать воевать за своего сюзерена и до января этого года мы с ним не виделись и ничего не знали друг о друге, - взгромождала я уже одно враньё на другое, понемногу возвращая себе самообладание с каждым сказанным словом, подобно тому, как дорога возникает под ногами идущего. Куда теперь денешься? Врать, так напропалую. - Узнав же о том, что в его отсутствие я родила дочь, Филипп во что бы то ни стало захотел жениться на мне и дать своё имя, чтобы потом после свадьбы узаконить отцовство над Флавией... Мой отец не хотел этой свадьбы, но я пустила в ход угрозы лишить себя жизни, если только отец не отдаст меня в жёны Филиппу. Так я шантажом вырвала из отца согласие на эту свадьбу, зная, что он больше всего на свете дорожит моей жизнью и моим благополучием, а именно самоубийством я ему угрожала, если он не согласится на мою свадьбу с бургундским посланником. Надеюсь, теперь в этом сумасшедшем городе перестанут распространять теории про то, от кого я могла родить ребёнка? - Закончив свою легенду, я дерзко вскинула голову, изо всех моральных сил не позволяя себе опустить глаза в пол. Ошеломлённые моим признанием люди принялись обсуждать всё от меня услышанное между собой. Я же с Флавией на руках и с моими подругами протиснулась сквозь это живое море людей, поскорее спеша унести с площади ноги и вернуться домой. На улицах Флоренции к тому времени забрал власть у отгоревшего дня ласкающий своей прохладой вечер. Проводив до палаццо Бельтрами, Кьяра с Хатун и Симонетта по очереди каждая обняли и расцеловали меня, заверив перед тем, как попрощаться, что они любят меня и всегда будут на моей стороне, как бы ни начали обо мне болтать на всех углах после всего того, что я во всеуслышание поведала. Дома по возвращению меня и Флавию ждала запечённая с яблоками утка и говяжий паштет со стаканами горячего молока с мёдом. Это о нас такую заботу проявила моя милая Леонарда - встретившая нас ласковой улыбкой и мягко нам выговорившая «Вы бы ещё дольше по городу гуляли. Глядишь, еда бы к тому времени сто раз остыть успела». Меня моя наставница по-матерински поцеловала в лоб, а Флавию легонечко потрепала по щеке. Ужин прошёл очень мирно и спокойно. Что удивительно, Флавия не привередничала и дала себя беспрепятственно накормить. Отец ужинал с нами. За совместной трапезой я лишь без того, чтобы вдаваться в подробности, рассказала о прогулке с подругами и о том, что я была очень счастлива с ними выбраться из дома и провести время, что Кьяра с Хатун и Симонетта сделали этот день для меня красочнее и радостнее. Про то, что я публично рассказала сочинённую мною историю, будто бы Филипп - родной отец Флавии, с которым у меня была внебрачная связь, я решила отцу не говорить. Вовсе не потому, что надеялась, что это не достигнет его ушей, и инцидент забудется сам собой. Скорее потому, что не знала, какой будет реакция отца. Не хотелось, конечно, доставлять ему лишние огорчения, тем не менее, всё равно однажды рассказать придётся. Перед тем, как укладывать Флавию спать, я по просьбе девочки поиграла с ней в куклы. Показывала ей настоящие маленькие представления по сюжетам тех сказок, которые ей читают на ночь. Немного поиграли в прятки. Зная, как Флавия любит, когда я пою ей перед сном, я баловала её слух исполнением старинных баллад. Что поразительно, сегодня малышка уснула намного раньше, чем обычно. Наверно, всё дело в том, что сегодня она здорово наигралась и набегалась, вот и одолел её сон, едва Флавию уложили в кровать и голова девочки коснулась подушки. Попросив Леонарду побыть с Флавией на тот случай, если девочка проснётся и чтобы малышка не испугалась, увидев, что меня с ней в комнате нет, я покинула свою спальню и спустилась вниз, разыскав спустя несколько минут своего отца в зале. Всё-таки стоит сказать ему правду, что я сегодня на площади перед Дуомо натворила - при большом скоплении народа наплела, что два с лишним года назад имела связь с моим мужем, и якобы родила от него Флавию. Хотя, если так подумать, я не сожалею нисколько, что приписала Филиппу это отцовство в отношении моей дочери Флавии. Почему это я должна разгребать всё на меня свалившееся, а Филипп выйдет сухим из воды? Всё равно его во Флоренции нет и опровергнуть версию, что он отец Флавии, не сможет. Является моим мужем перед законом, богом и людьми? Пусть тогда и отцом моей дочери считается, с него не убудет, а от меня и моих близких теперь наконец-то отстанут всевозможные любители совать свои носы в чужие постели. «Всё равно же очень скоро отец всё узнает от доброхотов. Будет лучше, если сама ему во всём признаюсь», - поселилась в голове твёрдая мысль. Я и отец вместе сидели в креслах у камина и попивали из кубков разбавленное водой красное вино, и меня потянуло вытащить из отца воспоминания о тех временах, когда я была совсем маленькая и не могла помнить себя в таком раннем возрасте. Отцу же нравилось рассказывать о тех днях, когда я была совсем кроха. Добродушно посмеиваясь, он рассказал, что я ещё в младенчестве была мастерица вить верёвки из него и Леонарды. Правда, характер у меня хоть и был всегда непростой, со мной было довольно непросто сладить, но всё же более покладистый, чем характер Флавии сейчас. На отвлечённые и приятные темы у меня разговор с отцом складывался легко и тепло. Стоило же мне попытаться сделать над собой усилие и рассказать отцу про сегодняшний случай на площади перед Дуомо, у меня как будто горло невидимой рукой перехватывало. Слова замирали на губах, не успевая прозвучать, а ведь признаться отцу надо. Пока за меня это не сделали другие. Но, каждый раз, как я порывалась заговорить о случившемся на площади перед Дуомо, когда я объявила, что замужем за графом Селонже и Флавию родила от него, у меня как будто язык сковывало. Но вбежавший в зал слуга Паоло, объявивший, что к нам приехал гость и настаивает на необходимости встречи, избавил меня от необходимости подбирать в уме подходящие слова, чтобы рассказать отцу о моём сегодняшнем необдуманном поступке. - Хорошо, Паоло. Проводи гостя сюда, - распорядился отец. Я же забралась с ногами поглубже в кресло и напряглась, поёжившись и обхватив себя за плечи, как будто бы в комнату ворвался порыв ледяного зимнего ветра. Паоло ушёл выполнять указание отца, я же гоняла в голове по кругу мысль о том, кого могло к нам принести. - Доченька, ты как-то побледнела странно, - обеспокоенно проговорил отец, присматриваясь к моему лицу, - ты не заболела? - Не стоит тревожиться, отец, - покачала я головой, - со мной всё хорошо. Правда, - уверила я его. Хотя выражение отцовского лица было таким, словно он всем своим видом мне говорит: «Что-то я тебе не очень верю». Однако же, когда Паоло возвратился в зал, выполнив распоряжение отца, кровь в моих жилах стала горячей от негодования и застучала в висках. Потому что перед моим и отцовским взором предстал тот, кого я бы с огромным удовольствием придушила своими руками или отравила настоечкой болиголова в вине за ужином - Филипп де Селонже. По-прежнему этот надменный холодный прищур светло-карих глаз, упрямое выражение лица и красивая стать фигуры. Густые чёрные волосы как всегда ровно подстрижены. Правда, на лицо похудел, и его черты заострились, став жёстче. До чего же хорош собою по-прежнему, чёртов мерзавец! Ну, я ему ещё устрою! Сердце от волнения пропустило удар. Я покинула своё кресло, нерешительно приблизившись к гостю, видеть которого во дворце Бельтрами у меня не было ни малейшего желания. Потрясение, неверие, растерянность, которым пришёл на смену гнев. - Фьора, синьор Бельтрами, какая радость снова вас видеть! - воскликнул Селонже. - Не могу сказать так