же о вас, - мрачно буркнул отец, прожигая взглядом бургундца. - Фьора, что с тобой случилось, милая? Ты что такая бледная? Неужели заболела? - тревожно выдохнул Филипп, всматриваясь в моё лицо, в золотисто-карих глазах мужчины поселился страх. - Круги под глазами, похудела, лицо осунулось... Филипп, стремительно подойдя ко мне и порываясь обнять, совершенно не ожидал, что я залеплю ему звонкую пощёчину и вцеплюсь ногтями ему в лицо с такой быстротой, что отец и Паоло не успеют меня удержать. Таки несколько длинных кровоточащих царапин от моих ногтей я на его лице оставила. Хорошо подправила этому бессовестному наглецу его лицо. При виде этого я не смогла сдержать злорадства. Опешив от такой моей реакции, муж перехватил мои запястья и попытался отделить от своего лица мои руки, верно поняв моё стремление выцарапать ему глаза. Просил меня успокоиться и выслушать его, говоря, что вернулся во Флоренцию только ради меня, что разлука со мной стала для него наихудшей пыткой, и он никогда не переставал обо мне думать. Предлагал спокойно поговорить. Что-то плохо до него доходит, что у меня нет желания с ним разговаривать и вообще видеть его. Я всё равно продолжала сопротивляться, и хоть руки мои были в плену крепкой хватки супруга, моей жажды прибить Филиппа на месте это не поколебало. - Выродок, подонок, паскуда! Жаль, что ты не сдох на этой твоей войне, лицемерная сволочь! Ненавижу тебя, лживая скотина! Чёртов предатель, тварь законченная, мразь, подлый ублюдок! - Выкрикивала я не своим, дурным голосом, нанося удары ногами по голени мужа и путаясь в подоле платья. Паоло и отец пытались оторвать меня от Филиппа и призвать к владению собой, вести себя как подобает благовоспитанной синьорине, но их попытки меня утихомирить успехами не увенчались. - Какого чёрта ты приехал снова? Как только хватило бесстыдства вернуться после всех подлостей, причинённых мне и отцу?! Растяжимые у тебя понятия о рыцарской чести! - не прекращала я выкрикивать Филиппу в лицо всё, что о нём думаю, пресекая его попытки меня успокоить и усадить за стол переговоров. Отец и Паоло не оставляли попыток оттащить меня от Филиппа, упрашивая вести себя как подобает девушке из приличной семьи, но всё было без толку, поскольку негодование придавало мне сил. - Фьора, выслушай же меня! - Филипп отделил от своего горла, в которое я вцепилась, мои руки и несильно встряхнул. - Давай сядем и спокойно поговорим. - Мне с тобой не о чем говорить после всего, что было! Я прекрасно знаю, как ты получил меня в жёны, заодно выбив из моего отца деньги для твоего проклятого герцога! Вот подавитесь оба этими деньгами! - кричала я во всю силу лёгких и голосовых связок, вырываясь из рук отца, Паоло и Филиппа, при этом нанося удары носками туфель мужу по ноге. - Убирайся из моей жизни, на войну эту твою убирайся, к герцогу Карлу твоему разлюбезному убирайся! - Я вернулся в этот город только ради тебя, Фьора! Потому что больше всего на свете хотел увидеть тебя! - Филипп крепко схватил меня за плечи, притянув к себе, но я смогла вырваться и теперь прожигала его исполненным ненависти взглядом. Жаль, не умею взглядом испепелять тех людей, кого на дух не переношу. Глядишь, сейчас граф де Селонже превратился бы в очаровательную горстку пепла. - Вот как приехал, увидел, так и уедешь восвояси! У меня не может быть ничего общего с лживым и бесчестным шантажистом, который к тому же вымогатель! Сомнительное счастье - быть женой обманщика и предателя! - зло процедила я ему в ответ. - Полегче с обвинениями в предательстве, женщина! - оборвал меня Филипп. - Ты сама имела связь с Джулиано Медичи, от которого теперь ждёшь ребёнка! Ты явно в моё отсутствие не свечи в церквях ставила! - полные злого сарказма слова сорвались с губ Филиппа. «А я думала, слухи во Флоренции распространяются несколько быстрее. Это ты ещё, любимый-родной муженёк, самых кретинских историй не слышал про то, что якобы у меня была порочная интимная связь с дьяволом, от которого будто бы я родила Флавию. Как так до Филиппа не дошли известия, что он был моим любовником два с лишним года назад и стал отцом Флавии»? - крутилась в мозгу мысль, порождённая злой иронией и разочарованием. Мои любящие посплетничать сограждане даже как-то упали в моих глазах - невольно предоставив Филиппу очень устаревшие сведения. - Граф Селонже, вы с головой рассорились?! Как только смеете обвинять Фьору в том, чего она не совершала?! - горячо возмутился его словам мой отец. Кровь закипела в моих жилах, бросилась в лицо и заставила запылать щёки. Филипп де Селонже зашёл слишком далеко - будет он ещё меня в измене тут обвинять! Мой муж ошибается, если думает, что я стерплю подобные слова и стану перед ним оправдываться, потому что я не нуждаюсь в оправданиях! А вдруг, я задела Филиппа за живое своими словами, в него крепко вгрызлась зубами совесть. И, чтобы не мучиться угрызениями этой самой совести, он решил обвинить меня в неверности?.. Нечего сказать, хороший способ - обвинить жену в нарушении брачных обетов, чтобы уменьшить собственное чувство вины перед этой самой женой! Потеряв власть над собой, я сжала в кулак правую ладонь и со всей силы заехала в грудь Филиппу с такой быстротой, что никто не успел мою руку перехватить. Но в то же мгновение мою кисть пронзила очень сильная боль, прямо обжигающая, заставившая меня взвыть и перемежать сдавленный вой с крепкими итальянскими ругательствами, не предназначенными для уст и ушей молодых особ женского пола из приличных семей, что, впрочем, меня не останавливало. - Бедная! Прямо об доспехи под одеждой! - вырвалось виноватое восклицание, к которому примешивалось сострадание, у Филиппа. - Фьора! Доченька, как же так... - досадовал отец, подойдя ко мне и обняв за плечи, и поцеловав в макушку. Гладил по голове, чтобы успокоить. - Хоть бы предупредил, что у тебя доспехи под одеждой, дубина! - яростно выпалила я в лицо мужу, еле-еле справляясь с желанием плакать. Осторожно взяв мою пострадавшую конечность, Филипп покачал головой и прицокнул языком, глядя на образовавшийся на моей припухшей кисти небольшой свежий кровоподтёк. Я же отняла у него свою руку, кусая губы и кривя лицо от болевых ощущений, стараясь не давать воли слезам. - Прости, мои руки огрубели от оружия, - проговорил Селонже, бережно поглаживая мою ушибленную кисть. - Хорошо, что ушиб несильный... - Господи, как больно, - простонала я сдавленно, поглаживая правую кисть и баюкая её. - Так, бинты, лёд и холодное полотенце! Скорее! - отдавал распоряжения решительным тоном Филипп. - Паоло! Бинты, лёд и холодное полотенце! Живо! - поддержал моего супруга отец. Паоло бросился прочь из зала за тем, что ему поручили принести. Я же медленно осела на пол, чуть прижав к груди многострадальную кисть и всхлипывая, пусть не позволяла слезам стекать из глаз по щекам. Филипп и отец присели рядом со мной. - Боль отпускает хоть немного, милая? - участливо спросил отец. Чтобы не заставлять его тревожиться, я кивнула. - Потерпи, Фьора, всё будет хорошо, - успокаивал меня Филипп, нежно поглаживая и мягко прощупывая мою кисть, боль в которой стала ноющей. - С твоей кистью нет ничего опасного - это ушиб, который скоро пройдёт, - убеждал он меня с вкрадчивой лаской, как обычно меня в детстве утешали отец и Леонарда. Вскоре вернулся Паоло. Правда, извинился перед нами, что льда в погребе не было. Зато бинты и холодное полотенце были при нём. Всё это добро он отдал Филиппу, который сразу же приступил к заботам о моей пострадавшей от удара об его доспехи кисти. Сам же слуга покинул зал. - Вы точно уверены, что знаете, что делать? - настороженно спросил мой отец у Филиппа. - Я солдат, мессир Франческо, так что первую помощь оказывать умею себе и другим, - спокойно ответил Филипп, занимаясь моей рукой. - А не только махать мечом. - Мокрым холодным полотенцем супруг обмотал мне кисть, перевязав бинтами, чтобы холодный компресс надёжно держался. Не знаю, что со мной, почему учащённо забилось в груди сердце? Всё то время, что Филипп занимался моим «боевым ранением», мне не хотелось отнимать из его рук мою руку. Мне были приятны эти уверенные и при этом бережные прикосновения, по телу пробегали мурашки. В животе и в грудной клетке поселилось приятное обволакивающее тепло. Несмотря на то, что руки мужа были огрубевшими и с мозолями от меча, мне нравилось, когда его руки ласково касаются моей руки. Надо же, человек, зачисленный мною в стан моих смертельных врагов, находится в моём доме, занимается моей ушибленной кистью правой руки, тихо говорит мне ласковые и успокаивающие слова. Я же не только не прожигаю его ненавидящим взглядом и не гоняю по кругу в голове мысль, что готова лично придушить мужа, но покорно сижу и получаю какое-то потаённое удовольствие от того, что Филипп умело и деликатно занимается моей рукой. Докатилась. Холодное полотенце притупило боль в кисти, что эту боль можно было переносить без закусывания губ и хранить спокойное выражение лица, а не кривиться. Медленно, но боль всё-таки отступала. - Ну, вот и готово. Дай руке полный покой три-четыре дня, хорошо, Фьора? - обращены были слова Филиппа уже ко мне. Ответом ему был мой кивок. - Подумать только, я любила такого идиота как ты, - последовал за этими моими словами, предназначенными Филиппу, грустный смех. - Хотела с тобой создать семью и прожить вместе всю жизнь, хотела от тебя детей, быть теб