ва и стану перед ним оправдываться, потому что я не нуждаюсь в оправданиях! А вдруг, я задела Филиппа за живое своими словами, в него крепко вгрызлась зубами совесть. И, чтобы не мучиться угрызениями этой самой совести, он решил обвинить меня в неверности?.. Нечего сказать, хороший способ - обвинить жену в нарушении брачных обетов, чтобы уменьшить собственное чувство вины перед этой самой женой! Потеряв власть над собой, я сжала в кулак правую ладонь и со всей силы заехала в грудь Филиппу с такой быстротой, что никто не успел мою руку перехватить. Но в то же мгновение мою кисть пронзила очень сильная боль, прямо обжигающая, заставившая меня взвыть и перемежать сдавленный вой с крепкими итальянскими ругательствами, не предназначенными для уст и ушей молодых особ женского пола из приличных семей, что, впрочем, меня не останавливало. - Бедная! Прямо об доспехи под одеждой! - вырвалось виноватое восклицание, к которому примешивалось сострадание, у Филиппа. - Фьора! Доченька, как же так... - досадовал отец, подойдя ко мне и обняв за плечи, и поцеловав в макушку. Гладил по голове, чтобы успокоить. - Хоть бы предупредил, что у тебя доспехи под одеждой, дубина! - яростно выпалила я в лицо мужу, еле-еле справляясь с желанием плакать. Осторожно взяв мою пострадавшую конечность, Филипп покачал головой и прицокнул языком, глядя на образовавшийся на моей припухшей кисти небольшой свежий кровоподтёк. Я же отняла у него свою руку, кусая губы и кривя лицо от болевых ощущений, стараясь не давать воли слезам. - Прости, мои руки огрубели от оружия, - проговорил Селонже, бережно поглаживая мою ушибленную кисть. - Хорошо, что ушиб несильный... - Господи, как больно, - простонала я сдавленно, поглаживая правую кисть и баюкая её. - Так, бинты, лёд и холодное полотенце! Скорее! - отдавал распоряжения решительным тоном Филипп. - Паоло! Бинты, лёд и холодное полотенце! Живо! - поддержал моего супруга отец. Паоло бросился прочь из зала за тем, что ему поручили принести. Я же медленно осела на пол, чуть прижав к груди многострадальную кисть и всхлипывая, пусть не позволяла слезам стекать из глаз по щекам. Филипп и отец присели рядом со мной. - Боль отпускает хоть немного, милая? - участливо спросил отец. Чтобы не заставлять его тревожиться, я кивнула. - Потерпи, Фьора, всё будет хорошо, - успокаивал меня Филипп, нежно поглаживая и мягко прощупывая мою кисть, боль в которой стала ноющей. - С твоей кистью нет ничего опасного - это ушиб, который скоро пройдёт, - убеждал он меня с вкрадчивой лаской, как обычно меня в детстве утешали отец и Леонарда. Вскоре вернулся Паоло. Правда, извинился перед нами, что льда в погребе не было. Зато бинты и холодное полотенце были при нём. Всё это добро он отдал Филиппу, который сразу же приступил к заботам о моей пострадавшей от удара об его доспехи кисти. Сам же слуга покинул зал. - Вы точно уверены, что знаете, что делать? - настороженно спросил мой отец у Филиппа. - Я солдат, мессир Франческо, так что первую помощь оказывать умею себе и другим, - спокойно ответил Филипп, занимаясь моей рукой. - А не только махать мечом. - Мокрым холодным полотенцем супруг обмотал мне кисть, перевязав бинтами, чтобы холодный компресс надёжно держался. Не знаю, что со мной, почему учащённо забилось в груди сердце? Всё то время, что Филипп занимался моим «боевым ранением», мне не хотелось отнимать из его рук мою руку. Мне были приятны эти уверенные и при этом бережные прикосновения, по телу пробегали мурашки. В животе и в грудной клетке поселилось приятное обволакивающее тепло. Несмотря на то, что руки мужа были огрубевшими и с мозолями от меча, мне нравилось, когда его руки ласково касаются моей руки. Надо же, человек, зачисленный мною в стан моих смертельных врагов, находится в моём доме, занимается моей ушибленной кистью правой руки, тихо говорит мне ласковые и успокаивающие слова. Я же не только не прожигаю его ненавидящим взглядом и не гоняю по кругу в голове мысль, что готова лично придушить мужа, но покорно сижу и получаю какое-то потаённое удовольствие от того, что Филипп умело и деликатно занимается моей рукой. Докатилась. Холодное полотенце притупило боль в кисти, что эту боль можно было переносить без закусывания губ и хранить спокойное выражение лица, а не кривиться. Медленно, но боль всё-таки отступала. - Ну, вот и готово. Дай руке полный покой три-четыре дня, хорошо, Фьора? - обращены были слова Филиппа уже ко мне. Ответом ему был мой кивок. - Подумать только, я любила такого идиота как ты, - последовал за этими моими словами, предназначенными Филиппу, грустный смех. - Хотела с тобой создать семью и прожить вместе всю жизнь, хотела от тебя детей, быть тебе самой любящей и верной женой на свете... - в этот момент мои глаза защипало от слёз, которые стекали по щекам, и голос предательски задрожал. - С какого перепоя ты вообще взял, что я изменяла тебе с Джулиано Медичи?! - Фьора, я только сегодня вечером прибыл во Флоренцию и по пути до твоего дворца краем уха ловил разговоры горожан о тебе, - объяснял мне Филипп. - Сперва я очень обрадовался, когда мельком услышал про какого-то ребёнка у тебя. Подумал, что та ночь принесла плоды, и скоро у нас на свет появится сын или дочь. Но вскоре моя радость сменилась гневом, стоило услышать, что ты была любовницей Джулиано Медичи. Какие-то две торговки переговаривались между собой, мол, «ребёнок этот у Фьоры... Думаю, что всё-таки от Джулиано Медичи». - Значит, так сильно любите мою дочь, что верите каждой сплетне на углу о ней? - с едкой иронией поддел отец Филиппа, вогнав того в краску. - Я сожалею, что плохо подумал о Фьоре. Мысль о том, что она больше не любит меня и в её сердце другой мужчина, сводила меня с ума всю дорогу до вашего дома, - сознался Филипп без намёка на оправдание. - А ты больше слушай, что болтают от безделья всякие болваны на улицах, придурок ты каких поискать, Филипп де Селонже! - практически ядовито выплюнула я в лицо Филиппу эти слова. - Нет у меня от тебя никакого ребёнка в утробе, и никогда не было! Я никогда не была любовницей Джулиано или чьей-то ещё, хотя следовало бы взять в любовники Джулиано или Лоренцо, Боттичелли или Да Винчи, чтобы ты хоть не зря обвинял меня в супружеской измене! - Так выходит, что мои обвинения были несправедливыми, и под ними не было никакой почвы? - покраснел от стыда Филипп сильнее, схватившись за голову. - И я зря подозревал тебя в измене?.. Хотя у меня нет морального права требовать от тебя отчёта в твоём поведении. Сказочный же я кретин, - с досадой покачал головой граф. - Фьора, пожалуйста, прости. Я кругом перед тобой виноват. Безумно раскаиваюсь во всём том дурном - сделанном по отношению к тебе и твоему отцу. Прости ревнивого идиота! - Я ещё в районе «сказочного кретина» на тебя зло держать перестала. Прощаю твоё несправедливое обвинение, - отозвалась я, - раз уж ты сам признал, что идиот, - добавила после ехидненько, улыбнувшись уголками губ. - Доченька, твоей руке получше, милая? - поинтересовался отец, сев поближе ко мне и поцеловав в лоб. - Да, отец. Боль уже утихает, - ответила я отцу, чем вызвала у него вздох облегчения. - Господь милосердный, что у вас здесь были за крики? - послышался женский голос. Втроём мы обернулись в сторону и увидели вошедшую в зал Леонарду с маленькой Флавией на руках. - Фьора, синьор Бельтрами? - Леонарда окинула взглядом меня и отца, и в момент помрачнела в лице, проронив недоверчиво: - Мессир де Селонже? - Леонарда, я думала, что ты и Флавия давно спите... - Я подошла к наставнице и пригладила растрёпанные золотые кудряшки Флавии, крепко расцеловав дочь в щёки, от чего девочка довольно засмеялась, гладя меня по щеке махонькой ладошкой. - Малышка очень захотела пить, вот и засели с ней на ночь глядя в кухне, - объяснила Леонарда и поудобнее устроила у себя на руках Флавию. - Вот, Филипп, познакомься с Флавией, - я взяла за руку поражённого супруга, который внимательно всматривался в лицо насупившейся Флавии, и подвела его к Леонарде с девочкой. - То самое дитя, отец которого якобы Джулиано Медичи. Надеюсь, твою голову не посетит теория, что до свадьбы с тобой я родила ребёнка от Джулиано два года назад, а потом продала душу дьяволу за девственность? - колко поддела я Филиппа, который сейчас недоуменно переводил взгляд с Флавии на меня. - Но откуда у тебя взялась эта малышка? - озвучил вопрос Филипп. Рукой он потянулся к Флавии, видно, вознамерившись погладить по головке или чуть потрепать по щеке. Что удивительно, Флавия с Филиппом не дичилась, только хмуро и недоверчиво на него смотрела. Кроха даже не укусила за палец чужого ей человека, когда Филипп погладил её по взлохмаченным ото сна золотистым кудряшкам и совсем легонько пощекотал, после пожав своей рукой маленькую ручку Флавии. Скорее моя дочь весело смеялась, так открыто - что были видны её маленькие белые зубки. - Я рад нашему знакомству, мадемуазель Флавия. Вы прелестная юная дама, - от интонации Филиппа повеяло теплотой, когда он говорил это гордо задравшей голову и улыбающейся Флавии. - Фьора, эта девочка просто очаровательна. Такая маленькая красавица... Это твоя родственница? - Скажем так, радостью быть матерью этой очаровательной девочки я обязана тем, кто оставил её у меня на пороге, - не дрогнув, скормила я Филиппу эту легенду, как кормила этой легендой своих сограждан. - С того дня мои соотечественники словно толпой с ума посходи