лась взяться за дверную ручку, повернуть её, открыть дверь и войти, но что-то удерживало, не давая сдвинуться с места. Сковывало любопытство, к которому примешивалась изрядная доля страха. Вот отец перевёл дыхание и вызывающим тоном человека, которому надоедают, спросил: - Что всё это значит? - Тебе действительно нужны мои объяснения? Франческо, ты побледнел, следовательно, прекрасно понял, на что я намекаю! Ты мне не веришь? Пожимаешь плечами?.. На здоровье: я могу выразиться и яснее. Наша дорогая Фьора, воспитанная тобою как принцесса, вовсе не твоя родная дочь. У тебя ведь никогда не было романа с чужестранкой. Она плод кровосмесительной и прелюбодейной связи, дочь родителей, приговорённых к смерти за их преступления бургундским правосудием. А ты подобрал её в грязи... - просачивался ядом в мои уши полный ненависти голос Иеронимы. Обрушься на меня стены моего дома, и то бы я не была так потрясена. Покачнувшись, каким-то непонятным образом устояв на ногах, инстинктивно схватилась за драпировки и оперлась на спинку стула. «Что за ересь несусветную несёт эта полоумная?» - негодующе билась в моём мозгу набатом мысль. - И у тебя, разумеется, имеются доказательства? - спокойно спросил отец. - У меня есть даже... свидетель. Некто, кто в угоду мне подтвердит эти слова. - Затем Иеронима насмешливо продолжила: - Дорогой кузен, видать, ты меня прекрасно понял. Теперь тебе ясно, что я ещё слишком великодушна, предлагая своего сына в мужья этому ублюдку. Таким образом несчастная до конца дней сможет пользоваться состоянием, которое ты ей оставишь. Ей повезло, что мой Пьетро влюблён и хочет на ней жениться. А я не желаю мешать его счастью. В объятиях твоей хорошенькой колдуньи он забудет о своём уродстве... А ей останется лишь рожать ему красивых детишек... - А если я откажусь? - Ты не откажешься! Ты прекрасно понимаешь, что хоть завтра я смогу подать на тебя жалобу. Ты обманул Сеньорию, ты посмел назвать флорентийкой ублюдка, которого следовало бы уничтожить ещё при рождении. - И ты посмеешь выставить своего свидетеля? Иеронима, не забывай, что про тебя многое болтают. Ходят слухи, что ты ведёшь себя отнюдь не так благопристойно, как подобает вдове. Достаточно лишь заставить Марино Бетти признать, что он твой любовник, и ты поймёшь, как короток на расправу старый Джакопо. Коль скоро речь идёт о чести семьи, он не шутит... - взорвался отец, не в силах больше сдерживать гнев, а эта дрянь Иеронима порядком испытывала его терпение. - А может быть он только порадуется, что на Пацци вдруг свалится такое огромное состояние, как твоё. Сейчас не может похвалиться богатством, и это его мучает. Я даже надеюсь, что он приложит все усилия к тому, чтобы мне помочь... но, разумеется, в таком случае и речи быть не может о свадьбе. Он на неё не согласится. Тебя осудят и лишат всего состояния, которое перейдёт ко мне, как к единственной наследнице. Твою Фьору просто отдадут Пьетро. Пусть он ей потешится!.. А когда она ему надоест, от неё легко будет избавиться, отправив в бордель. Теперь ты видишь, что в твоих же интересах принять моё предложение. Я обещаю, что мы будем жить в мире... и согласии! «Откуда у отца вообще берутся силы столько её терпеть, и не позвать слуг, чтобы вышвырнули из нашего дома эту гадюку?» - думала я, до боли в костяшках сжав кулаки и подавляя в себе желание ворваться в зал, треснуть Иерониму чем тяжёлым и побольнее, вцепиться ей в волосы и выцарапать бесстыжие глаза, за шкирку выволочь её из комнаты и спустить с лестницы. - Убирайся! Прочь с моих глаз! - Ты поступаешь неразумно. Надеюсь, что ночью ты хорошенько всё обдумаешь и поймёшь, в чём твоя выгода. Завтра, в этот же час, я приду за ответом. А пока желаю тебе доброй ночи! Содрогнувшись от леденящего душу страха, я вдруг пришла в себя. Понимая, что Иеронима вот-вот выйдет из комнаты и застанет меня за подслушиванием у двери, тут же спряталась за драпировку, стараясь унять бешено стучащее сердце, казалось, способное пробить грудную клетку. С ног до головы меня покрыл холодный пот, и от ощущения, что под ногами у меня внезапно разверзлась бездна, утягивая во тьму, к горлу подступила тошнота. В висках застучала кровь от негодования при виде Иеронимы - за которой я следила из-за слегка раздвинутой тяжёлой ткани - неторопливо и с высокомерным видом вышедшей из зала походкой уверенной в своей победе чёртовой императрицы, бросающей жадные взгляды на мебель и ценные вещи, украшающие интерьер. Готова на что угодно спорить, уже представляет себя владелицей всего этого. Никогда раньше в жизни меня не посещало страстное желание убить кого-либо, убить дико и жадно, чтобы эта мразь устала от своих же криков, уничтожить, стереть с лица земли, но впервые мне захотелось сделать персональное исключение для Иеронимы, причём с особой жестокостью - чтобы слышать её мольбы о пощаде. Теперь стал понятен смысл всей той разыгравшейся сцены в аптеке Ландуччи. Бесшумно, не издавая ни единого звука и даже едва дыша, выйдя из своего укрытия, схватила тяжёлый бронзовый канделябр и стала подкрадываться к этой кобре в обличии человека, которая остановилась и залюбовалась стоящими на серванте серебряными безделушками. Про себя молилась, только бы она не обернулась. «Она не сможет навредить. Ни отцу, ни мне, ни кому-либо ещё», - билась упрямо мысль. Но тут, будто почувствовав приближение опасности, эта тварь быстро покинула зал, не обернувшись, удобный случай избавиться от Иеронимы упущен. - Нет, Фьора! Не делай этого! - совсем неожиданно для меня отец бросился ко мне и схватился за канделябр. - Или мы, или она! Не мешай мне! Глупая затея - пытаться отобрать канделябр у отца, чья физическая сила явно превосходит мою, но я упорно пыталась, правда, окончилась борьба моим поражением. Вырвав этот канделябр из моих рук, отец поставил его на сундук. Взглянув в лицо родителю, я почувствовала, как больно кольнуло отчаяние - Франческо Бельтрами, мой дорогой отец, так любящий жизнь, выглядел постаревшим на десять лет, глаза наполнены слезами. Не найдя, что сказать в утешение, чтобы хоть немного его приободрить, бросилась ему на шею. Впервые вижу своего отца плачущим, таким разбитым, уничтоженным, и при виде его слёз хотелось плакать самой, но не получалось - ярость, ненависть, жгучее желание своими руками придушить Иерониму иссушило слёзы. Не находила себе места, точно меня парализовало. Так и стояла в обнимку с отцом, крепко прижавшись к нему, гладила по спине и целовала в щёки, ласково утирала слёзы. «Иеронима поплатится за то, что разрушила и втоптала в грязь то, что нам дорого и свято», - твёрдо решила я. - Я не позволю ей, отец, не позволю, слышишь? - шептала я, мягко отстранившись от отца и бережно взяв за руки. - И как ты ей помешаешь, Фьора? Как? - больно резанул его подавленный голос. Господи, да лучше бы он проклинал всё и вся, кричал, крушил обстановку, что угодно - только не это состояние обречённости! - Я что-нибудь придумаю, отец, обещаю, - хотя у меня ни малейшего понятия не было, как найти выход из положения, в котором очутились мы все. Именно здесь и застала нас Леонарда. - Что случилось? - пожилая дама выглядела ошеломлённой. - Я только что столкнулась с донной Иеронимой, которая приказывала мне, предварительно обозвав старой сводницей, складывать вещи! - Бедная моя Леонарда, мы с вами на грани катастрофы, - проронил отец. - Эта женщина стала любовницей Марино. Он обо всём ей рассказал и даже проявил готовность свидетельствовать против меня... если только я не выдам Фьору за её сына... - Но ведь, насколько мне известно, Фьора уже замужем. Следовало сообщить об этом Иерониме. - Ни в коем случае. У меня есть слабая надежда исправить положение - честно рассказать обо всём Лоренцо. Он ненавидит Пацци, ко мне же питает уважение и дружеское расположение. Разумеется, если он узнает о браке Фьоры, то придёт в бешенство, но я промолчу об этом... - Отец!.. Я действительно не твоя родная дочь? Всё, что говорила Иеронима - правда?.. - с тревогой заглянув ему в глаза, я ждала и одновременно боялась услышать ответ, и про себя молилась, чтобы всё сказанное Иеронимой оказалось ложью, чтобы отец разуверил меня