ы напрасно теряешь время, любезный супруг. Может быть, для кого-то твои слова звучали бы очень убедительно, но только не для меня, - захотелось мне охладить пыл и уколоть больнее гордого графа де Селонже, который только что просил у меня прощения и признавался в любви, этими словами. - Если я не успела тебе это сказать, то скажу сейчас. С меня хватило одного раза, когда мне после пришлось собирать себя заново из осколков. Хватит. Я не люблю эксперименты, Филипп. И даже не рассчитывай, что я брошу ради тебя свою дочь. - Я разве говорил тебе, чтобы ты бросила Флавию на мессера Франческо и Леонарду? - за этими словами мужа последовало то, что он крепко обнял меня за плечи. - Я понимаю, что ты любишь эту девочку и она очень важна для тебя. Мы бы могли начать всё сначала, жить вместе и вместе же растить Флавию. Хотя бы попытаться. У меня было достаточно времени, чтобы понять, что хотел бы всю свою жизнь провести с тобой. Вместе растить Флавию и тех детей, которые могут быть, вместе состариться. Ты единственная женщина, которая нужна мне, после которой уже не смогу полюбить никакую другую женщину. - Какое милое совпадение, что ты хочешь вместе со мной растить Флавию. Я как раз сегодня наболтала горожанам, что два с лишним года назад была твоей любовницей, забеременела от тебя и родила Флавию. Удивительно, как ты не узнал от городских сплетников, что стал отцом моего ребёнка, причём задолго до нашей первой встречи, - с кокетливым озорством, с ехидством посвятила я Филиппа в сегодняшнюю мою выходку. - Но что?.. Как? Признаться, такого поворота я не ожидал... - только и смог от сильного удивления выговорить Филипп. - Как так получилось? - На меня насели мои «любимые и родные» соотечественники со стоящим у меня поперёк горла вопросом «Кто отец Флавии». Я настолько была морально выжата всей происходящей вокруг меня ситуацией, что вышла из себя и закричала на всю площадь, что именно ты отец моей дочери. Солгала, что в январе этого года мы поженились, потому что ты захотел дать своё имя мне и Флавии, чтобы на девочку не вешали ярлык «бастард». Якобы из-за того, что мой отец не хотел нашей свадьбы, я шантажировала отца самоубийством - если только он не одобрит наш брак. Так что если хочешь мне помочь, подыграй все дни твоего пребывания во Флоренции. Меня хоть с моей семьёй в покое оставят. - Мы можем сделать ещё лучше, - вернул себе Филипп ясность мыслей после моего известия, - причём не только тем, что я буду подыгрывать твоей версии. Я узаконю отцовство над Флавией, и больше тебе не придётся терпеть косые взгляды с осуждающими разговорами за спиной. Флавия будет считаться моей дочерью и носить моё имя. В твою с ней сторону больше никто не посмеет презрительно плевать. А потом мы уедем в Бургундию - ты, я и Флавия, ты станешь в Селонже настоящей госпожой - уважаемой и влиятельной, любимой подданными. - Рисуя передо мной ту идиллийную жизнь, которой мы могли бы жить, ты кое-что упустил из виду, милый мой супруг, - прошептала я с улыбкой на губах. - И что же? - Ты не подумал о том, хочу ли я вытаскивать из могилы наш брак и жить с тобой. К тому же меня гложет сомнение, что всё же не стоит полагаться на того, кто тебя однажды предал, а уж тем более жить и растить вместе с этим человеком детей. Твои просьбы о прощении - всё равно, что разбить о каменный пол стакан и говорить «прости» осколкам. Куда мне деть твоё «прости»? Носить как украшающее декольте колье? Повесить в рамку над кроватью? - Как мне заслужить твоё доверие? Доказать, что раскаиваюсь в содеянной подлости и люблю тебя? - это было всё, что Филипп захотел у меня спросить после моих последних слов. - Дать мне время свыкнуться и не давить на меня. Твои подозрения, будто я нарушила супружескую верность, были для меня очень оскорбительны. Значит, ты так сильно доверяешь мне, что заподозрил в адюльтере из-за сплетен каких-то негодниц. И это при том, что я по-настоящему тебя любила, - побороть предательскую дрожь в голосе мне удавалось очень плохо. - Я была поносима на всех перекрёстках родной Флоренции, меня обвиняли перед Синьорией и церковным судом в «распутстве, связи с дьяволом и рождении от него ребёнка». Я терпела грязные кривотолки за моей спиной и была против всего этого стада отупевших баранов, благо, что хоть поддерживали отец с Леонардой и подруги с братьями Медичи. Ты же воевал себе за твоего любимого герцога Карла и даже не интересовался, как у меня идут дела во Флоренции! - Фьора, милая, послушай, - попытался Филипп мне что-то сказать, но сделать ему это помешала я. - Но, что самое глупое - после всего тобою сделанного мне и моему отцу, я не роняла чести имени, которое ношу, и всё же оставалась тебе верна! - вложила я в последнюю фразу всю клокотавшую в душе ярость, которая всплыла как мутный осадок со дна колодца. - Сказать тебе за это «спасибо»? - прозвучал вопрос Филиппа как выстрел в лоб из арбалета. - Это был твой долг как жены! - А где твой долг как мужа?! - не осталась я в долгу, вырвавшись от Филиппа и негодующе выкрикнув это ему в лицо. Стоя напротив друг друга, мы гневно друг друга же и пожирали глазами, не отводя взглядов. Всего в три больших шага муж преодолел разделяющее нас расстояние, его руки крепко сжали мои плечи. Я пыталась оттолкнуть его и вырваться, но не мне с моим субтильным сложением противопоставлять свои скромные силы физической силе взрослого мужчины и воина. Несмотря на мои попытки сопротивления, он резко притянул меня к себе, сжав в объятиях и требовательно, властно приник в страстном поцелуе к моим губам, от чего мне стало труднее дышать. Сердце в моей груди бешено забилось и кровь застучала в висках - то ли от ярости, то ли от того, что припорошенные пеплом угли былых чувств во мне запылали вновь. И я ощутила презрение к себе, ненависть за то, что с не меньшим пылом отвечаю на поцелуй Филиппу, и за то, что крепко прильнула к нему и за горящую адским пламенем, бегущую по венам кровь. Я презирала и ненавидела себя за слабость, за поднявших головы в моей душе жадных демонов, которых я когда-то принудила ко сну - стремясь с корнями вырвать из себя жажду горячих ласк и жара объятий. Стремясь убить в себе желающую страстной любви женщину. Руки Филиппа больше не удерживали меня за плечи, теперь же одна его рука обнимала меня за талию, тогда как другая бережно массировала шею и спускалась всё ниже к ключице, к сокрытой лифом платья груди. Я не могла сама понять, что со мной здесь и сейчас происходит. Что-то внутри меня протестовало против всего этого, и тогда как в то же время хотелось, чтобы это не прекратилось никогда. Наверно, во мне пылала негодованием новая Фьора - давшая обещание самой себе больше никогда не подпускать к себе же собственного супруга и при случае ему отомстить. Она тщетно сражалась с прежней, воскресшей во мне Фьорой - без всякого зазрения совести получающей наслаждение от страстных поцелуев и ласк человека, с которым сочеталась браком. Но стоило Филиппу попытаться спустить с моих плеч рукава платья, как в моей голове произошло нечто похожее на сигнал тревоги. Опомнившись от этого сладостного и горьковато-терпкого забытья, я неслабо укусила мужа за нижнюю губу. Филипп взвыл от боли в укушенной губе, схватившись за неё, я же воспользовалась этим и отпрянула от него, прерывисто дыша от злости и не сводя с Филиппа пристального негодующего взгляда. Он же смотрел на меня с непониманием и растерянностью, с потрясением во взоре его золотисто-карих глаз. - То, что я не держу на тебя зла - не одно и то же, что простила! Только попробуй поцеловать меня снова без моего позволения - и я воткну вязальную спицу Леонарды тебе в глаз! - сама не своя от ярости, крикнула я мужу. Круто развернувшись на каблуках моих туфель, я опрометью кинулась прочь из сада в дом, быстро преодолела подъём по лестнице и укрылась в своей спальне, аккуратно закрыв дверь - чтобы не разбудить крепко спящую в детской кроватке возле моей собственной кровати Флавию. Девочка безмятежно спала, чуть улыбаясь чему-то во сне, глаза закрыты, сопит себе тихонечко. Одеяло укрывало её лишь наполовину - наверно, ворочалась во сне, вот и раскрылась. Склонившись над её кроваткой, я поправила девочке одеяло и поспешила скользнуть в мою постель, до подбородка укрывшись одеялом, и пытаясь себя убедить, что не так уж хорош был тот поцелуй в саду. Подумать только, ведь я едва не дала волю минутной слабости и не поддалась вновь влиянию своего мужа. Что же, раз Филипп де Селонже вернулся ко мне и хочет начать всё сначала, я буду с ним, но только на своих условиях. Быть может, Деметриос был прав, посоветовав мне наладить отношения с мужем, чтобы легче было отомстить Карлу Бургундскому? Нет, сегодня свою голову думами об этом утруждать не буду, поразмыслю над этим завтра. Провалившись в сон, я всё равно чувствовала касания чьих-то губ на своём виске и как этот некто подтыкает мне со всех сторон одеяло, присаживается на край моей постели и едва ощутимо гладит по голове. Наверно, отец или Леонарда. Кто-то из них решил так пожелать мне добрых снов.