азверзлась бездна, утягивая во тьму, к горлу подступила тошнота. В висках застучала кровь от негодования при виде Иеронимы - за которой я следила из-за слегка раздвинутой тяжёлой ткани - неторопливо и с высокомерным видом вышедшей из зала походкой уверенной в своей победе чёртовой императрицы, бросающей жадные взгляды на мебель и ценные вещи, украшающие интерьер. Готова на что угодно спорить, уже представляет себя владелицей всего этого. Никогда раньше в жизни меня не посещало страстное желание убить кого-либо, убить дико и жадно, чтобы эта мразь устала от своих же криков, уничтожить, стереть с лица земли, но впервые мне захотелось сделать персональное исключение для Иеронимы, причём с особой жестокостью - чтобы слышать её мольбы о пощаде. Теперь стал понятен смысл всей той разыгравшейся сцены в аптеке Ландуччи. Бесшумно, не издавая ни единого звука и даже едва дыша, выйдя из своего укрытия, схватила тяжёлый бронзовый канделябр и стала подкрадываться к этой кобре в обличии человека, которая остановилась и залюбовалась стоящими на серванте серебряными безделушками. Про себя молилась, только бы она не обернулась. «Она не сможет навредить. Ни отцу, ни мне, ни кому-либо ещё», - билась упрямо мысль. Но тут, будто почувствовав приближение опасности, эта тварь быстро покинула зал, не обернувшись, удобный случай избавиться от Иеронимы упущен. - Нет, Фьора! Не делай этого! - совсем неожиданно для меня отец бросился ко мне и схватился за канделябр. - Или мы, или она! Не мешай мне! Глупая затея - пытаться отобрать канделябр у отца, чья физическая сила явно превосходит мою, но я упорно пыталась, правда, окончилась борьба моим поражением. Вырвав этот канделябр из моих рук, отец поставил его на сундук. Взглянув в лицо родителю, я почувствовала, как больно кольнуло отчаяние - Франческо Бельтрами, мой дорогой отец, так любящий жизнь, выглядел постаревшим на десять лет, глаза наполнены слезами. Не найдя, что сказать в утешение, чтобы хоть немного его приободрить, бросилась ему на шею. Впервые вижу своего отца плачущим, таким разбитым, уничтоженным, и при виде его слёз хотелось плакать самой, но не получалось - ярость, ненависть, жгучее желание своими руками придушить Иерониму иссушило слёзы. Не находила себе места, точно меня парализовало. Так и стояла в обнимку с отцом, крепко прижавшись к нему, гладила по спине и целовала в щёки, ласково утирала слёзы. «Иеронима поплатится за то, что разрушила и втоптала в грязь то, что нам дорого и свято», - твёрдо решила я. - Я не позволю ей, отец, не позволю, слышишь? - шептала я, мягко отстранившись от отца и бережно взяв за руки. - И как ты ей помешаешь, Фьора? Как? - больно резанул его подавленный голос. Господи, да лучше бы он проклинал всё и вся, кричал, крушил обстановку, что угодно - только не это состояние обречённости! - Я что-нибудь придумаю, отец, обещаю, - хотя у меня ни малейшего понятия не было, как найти выход из положения, в котором очутились мы все. Именно здесь и застала нас Леонарда. - Что случилось? - пожилая дама выглядела ошеломлённой. - Я только что столкнулась с донной Иеронимой, которая приказывала мне, предварительно обозвав старой сводницей, складывать вещи! - Бедная моя Леонарда, мы с вами на грани катастрофы, - проронил отец. - Эта женщина стала любовницей Марино. Он обо всём ей рассказал и даже проявил готовность свидетельствовать против меня... если только я не выдам Фьору за её сына... - Но ведь, насколько мне известно, Фьора уже замужем. Следовало сообщить об этом Иерониме. - Ни в коем случае. У меня есть слабая надежда исправить положение - честно рассказать обо всём Лоренцо. Он ненавидит Пацци, ко мне же питает уважение и дружеское расположение. Разумеется, если он узнает о браке Фьоры, то придёт в бешенство, но я промолчу об этом... - Отец!.. Я действительно не твоя родная дочь? Всё, что говорила Иеронима - правда?.. - с тревогой заглянув ему в глаза, я ждала и одновременно боялась услышать ответ, и про себя молилась, чтобы всё сказанное Иеронимой оказалось ложью, чтобы отец разуверил меня в худших догадках. - Так ты всё слышала? - Всё! Стояла тут, приоткрыв дверь. Ах, отец! Это ужасно, а в дальнейшем будет ещё ужаснее! Я была так горда называться твоей дочерью! - не представляю, как только я не дала волю слезам, сдавившим горло. - И вот я никто... хуже, чем никто! Любой бродяга в праве меня презирать за то... - Фьора, замолчи! Ради Бога, замолчи! Ты не можешь судить, пока всего не узнаешь! - неожиданно оборвал меня отец. - А для меня ты по-прежнему останешься дочерью, бесконечно дорогим ребёнком, которого я признал и люблю! А теперь пойдём в студиолу! Там, перед портретом матери, ты узнаешь правду. Эта горестная история хорошо известна Леонарде, а теперь её будешь знать и ты. Пойдём же, дитя моё!.. Раздавленная всем только что случившимся, ощущая себя как выпотрошенная тряпичная кукла, я дала отцу приобнять себя за плечи и увести вдоль длинной галереи до дверей, ведущих в уютную комнатку, где с портрета улыбалась похожая на меня каждой чертой молодая женщина. Леонарда, отослав Хатун, последовала за нами. В студиоле я сидела на подушке возле кресла отца, крепко обняв себя за плечи и уныло разглядывая носки своих туфель. После всего, что мне довелось сегодня подслушать, я думала, что меня уже ничем не ввергнуть в потрясение, но жестоко ошибалась. Как рассказали отец и Леонарда, Иеронима в своей злобе и желчности вытащила на свет лишь отвратительные детали на самом деле очень трагичной и в то же время трогательной истории моих кровных родителей - Жана и Мари де Бревай. Глубокий и выразительный голос отца рождал в голове образы города Дижона герцогства Бургундского, холодный и промозглый декабрьский день, свинцово-серые небеса. Наводнённая людьми широкая площадь, скорбный перезвон колоколов и двое молодых людей - мужчина и женщина, брат с сестрою, стоящие у бушующей пропасти, держась за руки, стоят в жалкой телеге палача с такими прекрасными и одухотворёнными лицами без тени страха, и возникает впечатление, что приговорённые присутствуют на своём венчании, а никак не казни. Скорбная фигура старенького священника, напрасно старающегося удержать слёзы. Зловещий палач со скрытым маской лицом, возбуждение собравшейся на казнь толпы и потрясение отца при виде ужасной гибели моей матери. Голос того, кто всего себя посвятил мне и моему счастью, срывался от гнева, когда он поведал о муже Мари - Рено дю Амеле, о его невероятных злобе и жестокости, скверном обращении с мамой, и о тщетных попытках моей родной (неизвестной мне) бабушки добиться помилования для своих детей у Карла Шароле и его отца герцога Филиппа, о деспотизме старшего де Бревая - Пьера - отца моих несчастных родителей. В заключение отец поделился тем, как помешал дю Амелю убить меня, спас мне жизнь и решил удочерить, и как Леонарда без раздумий решила покинуть Бургундию вместе с моим отцом, чтобы помочь ему растить меня. К окончанию этого тягостного повествования из глаз Леонарды лили потоки слёз, которые она утирала платком. Меня же трясло от гнева и возмущения, щёки горели огнём: - Все эти люди куда в большей степени заслуживают смерть чем... мои несчастные родители! И в первую очередь этот подлец дю Амель, а во вторую - Пьер де Бревай - отец, не пожелавший защитить собственных детей. Затем герцог Филипп и граф де Шароле. В них не нашлось ни капли жалости. Именно они санкционировали публичную казнь, позорную могилу, весь этот кошмар! - вскочив с занимаемой подушки, я нервными шагами мерила комнату. - Фьора, герцог Филипп уже давно умер, что же до графа де Шароле, то он стал герцогом Карлом Смелым, и именно ему принёс клятву верности мессир де Селонже... - мягко напомнил мне отец. Упоминание мужа заставило меня очнуться и возвратиться мыслями из тяжёлого прошлого в пугающее настоящее: - Филипп!.. - мозаика событий и фактов в моей голове начинала складываться в картину, от которой мне становилось всё больше не по себе. - Он рассказал мне о Жане де Бревай! Он знал его раньше, ещё в те времена, когда служил пажом у графа де Шароле. Поражался нашему сходству... А он... он тоже