в худших догадках. - Так ты всё слышала? - Всё! Стояла тут, приоткрыв дверь. Ах, отец! Это ужасно, а в дальнейшем будет ещё ужаснее! Я была так горда называться твоей дочерью! - не представляю, как только я не дала волю слезам, сдавившим горло. - И вот я никто... хуже, чем никто! Любой бродяга в праве меня презирать за то... - Фьора, замолчи! Ради Бога, замолчи! Ты не можешь судить, пока всего не узнаешь! - неожиданно оборвал меня отец. - А для меня ты по-прежнему останешься дочерью, бесконечно дорогим ребёнком, которого я признал и люблю! А теперь пойдём в студиолу! Там, перед портретом матери, ты узнаешь правду. Эта горестная история хорошо известна Леонарде, а теперь её будешь знать и ты. Пойдём же, дитя моё!.. Раздавленная всем только что случившимся, ощущая себя как выпотрошенная тряпичная кукла, я дала отцу приобнять себя за плечи и увести вдоль длинной галереи до дверей, ведущих в уютную комнатку, где с портрета улыбалась похожая на меня каждой чертой молодая женщина. Леонарда, отослав Хатун, последовала за нами. В студиоле я сидела на подушке возле кресла отца, крепко обняв себя за плечи и уныло разглядывая носки своих туфель. После всего, что мне довелось сегодня подслушать, я думала, что меня уже ничем не ввергнуть в потрясение, но жестоко ошибалась. Как рассказали отец и Леонарда, Иеронима в своей злобе и желчности вытащила на свет лишь отвратительные детали на самом деле очень трагичной и в то же время трогательной истории моих кровных родителей - Жана и Мари де Бревай. Глубокий и выразительный голос отца рождал в голове образы города Дижона герцогства Бургундского, холодный и промозглый декабрьский день, свинцово-серые небеса. Наводнённая людьми широкая площадь, скорбный перезвон колоколов и двое молодых людей - мужчина и женщина, брат с сестрою, стоящие у бушующей пропасти, держась за руки, стоят в жалкой телеге палача с такими прекрасными и одухотворёнными лицами без тени страха, и возникает впечатление, что приговорённые присутствуют на своём венчании, а никак не казни. Скорбная фигура старенького священника, напрасно старающегося удержать слёзы. Зловещий палач со скрытым маской лицом, возбуждение собравшейся на казнь толпы и потрясение отца при виде ужасной гибели моей матери. Голос того, кто всего себя посвятил мне и моему счастью, срывался от гнева, когда он поведал о муже Мари - Рено дю Амеле, о его невероятных злобе и жестокости, скверном обращении с мамой, и о тщетных попытках моей родной (неизвестной мне) бабушки добиться помилования для своих детей у Карла Шароле и его отца герцога Филиппа, о деспотизме старшего де Бревая - Пьера - отца моих несчастных родителей. В заключение отец поделился тем, как помешал дю Амелю убить меня, спас мне жизнь и решил удочерить, и как Леонарда без раздумий решила покинуть Бургундию вместе с моим отцом, чтобы помочь ему растить меня. К окончанию этого тягостного повествования из глаз Леонарды лили потоки слёз, которые она утирала платком. Меня же трясло от гнева и возмущения, щёки горели огнём: - Все эти люди куда в большей степени заслуживают смерть чем... мои несчастные родители! И в первую очередь этот подлец дю Амель, а во вторую - Пьер де Бревай - отец, не пожелавший защитить собственных детей. Затем герцог Филипп и граф де Шароле. В них не нашлось ни капли жалости. Именно они санкционировали публичную казнь, позорную могилу, весь этот кошмар! - вскочив с занимаемой подушки, я нервными шагами мерила комнату. - Фьора, герцог Филипп уже давно умер, что же до графа де Шароле, то он стал герцогом Карлом Смелым, и именно ему принёс клятву верности мессир де Селонже... - мягко напомнил мне отец. Упоминание мужа заставило меня очнуться и возвратиться мыслями из тяжёлого прошлого в пугающее настоящее: - Филипп!.. - мозаика событий и фактов в моей голове начинала складываться в картину, от которой мне становилось всё больше не по себе. - Он рассказал мне о Жане де Бревай! Он знал его раньше, ещё в те времена, когда служил пажом у графа де Шароле. Поражался нашему сходству... А он... он тоже всё это знал? - Да... именно поэтому я и согласился на ваш брак. Дыхание у меня перехватило, будто некто железной рукой сдавил горло. В глазах потемнело, и устояла на ногах только благодаря взявшей меня под руку Леонарде. - Только не говорите, что для того, чтобы добиться моей руки, он применил тот же метод, что и подлая Иеронима - шантаж, - проронила я, не питая никакой надежды, что отец развеет эту мою догадку. Право, если и это окажется правдой, я уже не удивлюсь ничему. После всего, услышанного за один вечер, когда рухнуло всё тебе привычное и казавшееся нерушимым, удивляться? Отец взглянул на Леонарду, словно в немом вопросе и ища у неё поддержки. - Сер Франческо, надо сказать всю правду. У неё стойкая душа. Если она дознается об этом сама, будет ещё хуже. - Отец, Леонарда права, - промолвила я, пока он собирался с мыслями, - лучше расскажи мне всю правду сразу - потому что моё воображение будет пострашнее даже самой жестокой действительности. Мне гораздо предпочтительнее знать все обстоятельства, чем питать иллюзии, пусть даже разбивать их вдребезги окажется больно... Я выдержу, отец. - Что же, Фьора, не буду от тебя скрывать ничего, как ты и хочешь, - вздохнул он. - Ты угадала - мессир де Селонже применил тот же метод, желая любой ценой тебя заполучить, и объявил, что ни перед чем не остановится, чтобы добиться своего. Сходство поразило его, да, к тому же он родственник семьи де Бревай и мог быть в курсе той истории, что дитя Мари живёт во Флоренции у удочерившего девочку богатого торговца. Увидев тебя, он сразу же понял, кто ты, и заговорил с тобой о молодом оруженосце, желая проверить, знаешь ли ты... - Отец, я так поняла, правда о моём замужестве мне пока известна не вся? - поинтересовалась я осторожно. - Филипп настолько меня любит, что пошёл даже на преступление или же тут тоже примешиваются тёмные мотивы? Прошу, не надо меня щадить, мне достанет сил принять это. - Можешь не питать надежд, что он возвратится за тобой, увезёт в свой замок и представит при дворе своего господина. Всё, что ему было нужно - первая ночь на удовлетворение разожжённой тобой страсти и сто тысяч флоринов золотом в качестве твоего приданого на военные нужды Карла Смелого, ведь Лоренцо Медичи отказал ему в займе. Нет, брак твой заключён с соблюдением всех необходимых формальностей, ты настоящая графиня де Селонже. Тут только, разве что смерть в силах что-то поделать. Но твой супруг не вернётся, потому что ищет гибели на поле боя под знамёнами герцога Бургундского - женившись на дочери Жана и Мари де Бревай, он опорочил своё имя. И его могли покарать за это. У меня возникло ощущение, будто некто со всей силы ударил меня ногой в живот и в грудную клетку. Леонарда, наверно, думая, что я упаду, хотела поддержать меня, но я нежно отстранила её, тяжело осев на пол и закрыв лицо ладонями, поскольку не хотела показывать слёзы отцу и Леонарде. - Скотина... тварь... подлец... - прерывисто цедила я сквозь зубы, дрожа от сдерживаемых рыданий. - Мразь! Я любила его, доверяла ему, так мечтала о семейном счастье... он же только хотел моего тела и этих чёртовых денег для этого трижды проклятого Карла Бургундского - не пощадившего своего молодого оруженосца и его сестру... Ненавижу их обоих, чтоб они оба после смерти в Аду горели, а в попутчики им - Рено дю Амеля и Пьера де Бревая! Молча сев рядом со мной, отец и Леонарда обняли меня, стараясь утешить. Я же оплакивала свои порушенные надежды и мечты. Столько лет считала себя дочерью одного из самых богатых людей Европы, а была лишь плодом проклятой любви брата и сестры. Свято верила любви ко мне Филиппа, а этот человек желал только моего тела и приданого, предал мои любовь и доверие к нему без всякой жалости, воспользовавшись моей неопытностью. Его презрение ко мне оказалось сильно до такой степени, что он предпочёл искать смерти на поле боя, чем жить рядом со мной. Уехал, даже не простившись, зная, что не вернётся, и что жена-на одну-ночь прождёт его всю жизнь, пока не потускнеют от выплаканных слёз глаза и метель седины не выбелит волосы. Все его слова любви, все клятвы - лишь кр