яростное желание вцепиться в горло её мужу голыми руками. Самолично придушить этого мерзавца - подвергавшего тирании свою жену и своего же сына. И мне как-то было абсолютно безразлично, что муж Леонарды Жильбер давно мёртв - с той поры, как Леонарда разменяла сороковую весну. Что же, пусть Жильбер давно жарится в Аду, я бы с радостью своими руками прикончила его повторно. Я вспоминала сказанные Леонардой слова: «А пожила бы ты так, как я в молодости, что бы тогда делала?» Я даже затруднилась ответить Леонарде сразу на её вопрос. Скорее всего, либо сама свела бы счёты с жизнью, либо искала бы способы как можно тише и незаметнее довести такого мужа как Жильбер до могилы. Желательно побыстрее. Никому бы не пожелала, даже самым своим злейшим врагиням и врагам, всего того, что выше головы хлебнула в мои годы Леонарда. Моя воспитательница не толкала меня к скорейшему примирению с Филиппом, советовала мне лучше к нему приглядеться. Вот уж кто меня активно толкает в объятия мужа, убедив меня спаивать ему приворотные зелья, так это Деметриос. Грек ещё во время нашего разговора о мести Карлу Бургундскому озвучивал мысль, что для достижения нашей общей цели мне стоит наладить отношения с Филиппом. Соблазнить собственного супруга, привязать его к себе как можно крепче, войти к нему в доверие и, прикрывшись именем и титулом графини де Селонже, выведывать сведения о Карле Смелом - которые бы потом при содействии Деметриоса попали в руки королю Людовику. Хотя слово «соблазнить» не очень применимо на мои отношения с мужем. Соблазняют только тех, кто не планирует вступать в интимную связь. Филиппа же и соблазнять не надо, потому что он сам бы рад соблазниться мной. Испытывает желание, хочет меня как женщину, но держит себя в рамках. У меня на душе было очень неуютно и гадливо от мысли, что мне придётся бросить на весы возмездия Карлу Смелому мои чувства и принципы, мою былую любовь к мужу - которая робко стряхивает с себя пепел, собственное тело... Главным образом, неуютно и гадливо именно от того, что предстоит использовать Филиппа как ширму для моей будущей шпионской деятельности против Карла Смелого, придётся много изворачиваться и лгать, лицемерить перед собственным мужем - примерив на себя маску всё давным-давно простившей жены. Нет, я очень близка к тому, чтобы простить супруга и учиться жить вместе, переступив через недавнее плохое, что было. Что-то внутри меня противилось тому, чтобы так поступать с Филиппом - использовать его как прикрытие, какой-то щит для моего предстоящего шпионажа. Если я и вернусь к нему, стану с ним жить и вместе с ним же растить Флавию, то мне хочется быть с мужем искренней и честной во всём, без утаиваний и без обмана. Мне отвратительно от того, что в отношения мои и Филиппа придётся привнести намного больше притворства и лжи, чем было привнесено в короткие дни, за которые свершилась наша свадьба. Но, как бы ни противились сердце и душа, я вынуждена пойти на это - хотя бы для того, чтобы Карл Бургундский отправился в Ад и никогда больше не встревал третьим между Филиппом и мной, как этот чёртов герцог, наверняка, встревал в прошлом в отношения Филиппа и этой неизвестной мне Луизы. А если для этого перед собственным мужем придётся примерять на себя роль шпионки-обольстительницы, передавая через Деметриоса сведения Людовику, принесение в жертву моральных принципов того стоит. Цель моя оправдывает все те средства, которыми я собираюсь её добиваться. И если для воздаяния Карлу Смелому, для моего счастья в браке и для того, чтобы защитить мужа от скверного влияния на него сюзерена, придётся лгать - я буду лгать много и напропалую. Пусть меня потом будет мучить чувство вины перед Филиппом за то, что я лгала ему в глаза, но уж лучше мне терзаться невысказанной виной перед живым и здоровым мужем, чем быть кристально белоснежной и непогрешимой перед погибшим. Быть может, я непроходимо глупа, но мне хочется навсегда сложить оружие, жить с мужем в мире и согласии, больше никогда не быть порознь. У меня было время все эти дни, прожитые Филиппом в палаццо Бельтрами, как можно лучше присмотреться к супругу. Всё в его поведении говорило о том, что его слова любви ко мне и слова о желании жить вместе нормальной семьёй, не были ложью, Филипп совершенно не притворялся! Его заботы о благе моём и Флавии, его стремление стать мне душевно ближе - всё это не было позой и лукавством, во всём этом не было корыстного расчёта. В его отдаваемом мне и Флавии тепле не было ни капли фальши. Внимательность моего мужа ко мне не была напускной. В первый же день приезда в мой с отцом дворец Филипп заметил мой замученный внешний вид, и его страх за меня, что я заболела, был настоящим. Вместо записочек со стихами, вместо серенад под окнами, чтобы вскружить мне голову слепой страстью, Филипп без всяких просьб и напоминаний оказывал мне на следующий же день реальную и видимую помощь, и я эту помощь явственно ощущала. Он брал на себя половину моих обязанностей по уходу за Флавией, чтобы у меня появилось больше свободного времени на отдых и полноценный сон. Так что проявления внимания мужа ко мне заключались не только в милых подарках и букетиках в вазах. Во время наших прогулок с Флавией или вдвоём по Флоренции он всегда занимал мою сторону, всегда меня защищал от шепотков за нашими спинами. В резких выражениях, не выбирая слов, затыкал рты всем, кто злословил обо мне. Во всеуслышание заявлял, что я его законная жена и что Флавия его родная дочь. Филипп старался на совесть, чтобы новый день для меня и Флавии проходил веселее и ярче, чтобы на душе к концу уходящего дня оставалось ощущение тепла. Он стремился вновь добиться моей благосклонности, и ведь у него это прекрасно получается! Потому что я часто ловлю себя на мысли, что мой супруг начинает мне нравиться как мужчина, да просто как очень неплохой человек, всё больше и больше снова. Я помнила тот разговор между отцом и Филиппом, состоявшийся следующим днём после приезда графа Селонже. Отец дал моему мужу совет не давить на меня и ни к чему не принуждать. Филипп ясно выразился, что он не хочет, чтобы я жила с ним только лишь из чувства долга, что у него нет намерения забирать меня в Бургундию силой. Всё-таки для моего супруга важны мои чувства, а значит, важна и я сама. Конечно, Филипп мне прямо говорил, что хочет забрать меня и Флавию в Бургундию, к себе на родину в Селонже. Но вот принуждать меня силой уезжать жить в его владения он не хочет. Ему важно, чтобы на это было моё желание. Я не могла остаться равнодушной к тому, что мужу важно моё мнение, что он не считает меня своей собственностью без права голоса и без права выбора. И я не смогла не оценить этого по достоинству. Если бы граф де Селонже захотел принудить меня жить вместе с ним в Бургундии, переступив через моё нежелание покидать Флоренцию, если бы силой увёз меня - на его стороне оказались бы законы чуть ли не всех европейских стран и вообще законы всех стран мира. Никто бы не порицал его и не подвергнул законодательному преследованию, потому что я его жена - и по предписаниям законов должна уважать волю супруга и следовать ей, нравится мне это или нет - потому что множество законов едва ли не во всём мире низвели женщин до положения личных вещей их супругов.