преград, никаких придуманных запретов и кандалов на душе - есть только вырвавшаяся из самых потаённых глубин души непреклонная и неподконтрольная сила, которая рушит возведённые мною стены. Есть только двое, муж и жена, изголодавшиеся друг по другу мужчина и женщина, которые слишком долго были в разлуке и слишком долго по разным причинам подавляющие в себе жажду плотского взаимного наслаждения. Недолго я позволяла моей уязвлённой гордости и обиде стоять помехой на пути моего сближения с Филиппом, недолго сам Филипп оказался в силах мне сопротивляться - отнеся меня в сторону кровати и осторожно опустив меня на перину. Я помогала Филиппу развязать шнуровку на его штанах, он развязывал тесёмки моей ночной сорочки и вполголоса поминал чёрта, говоря, что эти гадские завязки на одеждах любимых женщин точно придумал Сатана, и без этой сорочки мне намного лучше. У меня эти страстно-сердитые слова молодого мужчины вызывали хрипловато-игривый смех, приглушённый, потому что я не хотела никого разбудить в доме. Иногда в шутливо-нежной манере я пеняла Филиппу за его неумение быть терпеливым. - К чёрту терпение! Не в постели с такой женщиной как ты! - оставив меня без сорочки на теле, Филипп бросил предмет моей одежды рядом с кроватью и прильнул губами к моей груди. - Совершенство в мире есть - моя жена... - особо трепетное внимание молодой человек уделил моей шее, плечам и ключицам, едва вздымающейся груди и отверделым соскам, чутко реагирующим на прикосновения к ним языка и лёгкие покусывания зубов. На несколько мгновений меня посетила мысль, что мужу откровенно нравится меня истомлять; еле ощутимыми, немного щекочущими движениями огрубевших пальцев гладить внутреннюю сторону моих колен и бёдер. Исследовал изгибы моего тела своими ладонями, огрубевшими от обращения с мечом - как и его пальцы, кончиками которых он рисовал невидимые глазу узоры на моём животе и на бёдрах, понятные ему одному. Вполголоса что-то восхищённо ронял про мягкость, гладкость и белизну моей кожи, которая, по словам моего мужа как шёлк под его руками. Шептал мне хрипловато на ухо, что без одежды я ещё соблазнительнее, что он любит меня и для него я лучшая женщина - когда-либо рождённая в мире, что я потрясающе прекрасна... Я же, слушая такие слова, радостно и широко улыбалась, с моих губ срывался кокетливый и завлекающий смех. Близость супруга туманила мне голову похлеще выпитого мною вина, пьянили его прикосновения и ласки, пьянил запах его разгорячённой чистой кожи... Ни один напиток из меняющих сознание трав, не смог бы сотворить со мной такого. Мой безразличный вид до этой ночи - лишь вуаль, странная игра серых масок. Я отчётливо это понимаю, смотря в алчно горящие глаза Филиппа, потемневшие от желания. Тёмный огонь вырывается вдруг бесконтрольно, неудержимо, словно печать на линии губ. Выдох, вдох, и всё сильнее разгорается меж нами пламя страстей. Это очень странное понятие - любовь. Мы те, кто оба попали в её сети. В наших руках ключи наших оков, нам остаётся только покориться, смириться с происходящим здесь и сейчас. Сильные пальцы умело и с нежной настойчивостью ласкают самую чувствительную точку моего лона, меняя темп, время от времени. Приоткрыв мною же покусанные губы, я чуть слышно постанывала и буквально плавилась как свеча, извиваясь под тяжестью рельефного и подтянутого тела моего мужа, который одновременно мой любовник, выгибаясь навстречу. Всё мелькало перед моими закрытыми глазами огненными всполохами, беспокойно скользили по перине мои ноги. В объятиях Филиппа, в которых мою завладевает чувство тепла и надёжности, я смогла найти забвение от всего, что за последнее время на меня сваливалось. Забвения в объятиях у меня искал и нашёл сам мой муж. Каждый из нас обрёл то, чего так долго жаждал. Вечная рана на сердце, проклятие и освобождение одновременно. Дыхание и жар, жаждущие всё больше, ещё и ещё. Скованна цепь и проверены на прочность все звенья, выбраться никак не суметь. Побег запрещён и невозможен, да и бежать нет ни малейшего желания. «Да, сказочный поворот событий! Какие-то полторы или две минуты назад... Филиппа соблазняла моя альтернативная сущность, пробуждённая вином и плотским голодом, а удовольствие она навлекла на мои душу и тело. Боже, до сих пор не верится! У меня будет физическая близость по доброй воле с живым мужчиной из плоти и крови, а не когда вся Флоренция совершает насильственные акты над моим сознанием!», - думала я, лёжа на кровати и в нетерпении извиваясь под ласками супруга. Целовались мы с жадностью, со всем жаром, сжигающим дотла, словно я и Филипп - оба приговорены к желанному для нас аутодафе в объятиях друг друга, только вместо столба и вязанок дров мы сгораем на смятых простынях. Взгляды можно долго скрывать, но сейчас я и Филипп не могли утаить слов, срывающихся с наших губ, словно приговор. Опасно-ядовитый нектар любви течёт по нашим венам вместе с кровью, и я бы предпочла тысячу раз взойти на эшафот, чем от этого отказаться. Больше я никогда не буду задыхаться от ненависти, страха обжечься снова и гордого одиночества, будто в ржавых цепях. Кончен этот в никуда отчаянный бег. Шёпот листвы, тревожимой ветром, вновь приветствует мой тихий стон. Наш союз, освящённый церковью, который у меня больше нет желания разорвать, скрывает ночная тьма. Но я не собираюсь скрывать в тиши, вечно ждать - когда не будет неловкости открыть правду отцу и Леонарде, что я помирилась с Филиппом, хотя сама была к нему враждебна и держала с ним дистанцию дольше всех в моём доме. Страшный голод друг по другу снедал нас, и мы никак не могли насытиться. Всё моё существо требовало от Филиппа не прекращать, это желание я часто озвучивала хриплым шёпотом, не ведя счёта - сколько раз. Стыд и совесть, робость, стеснение, целомудрие - всё я предала огню без всякой жалости. Все короны Европы - ничто перед этим огнём, в котором я хочу без конца растворяться и путаться. Тайна чёрной вуалью ночи, владеющей в этот час Флоренцией, скрывает ото всех падение стены между Филиппом и мной, и эту стену я сама разрушила с безграничной радостью. Сейчас, в эти прекрасные минуты наедине с супругом, я вспоминаю в полной мере, что снова жива, что больше не осталось из нас правых и виноватых - права лишь только одна любовь. Всё-таки я рождена на этот свет женщиной, а не глыбой льда, и только потом я уже дочь своего многоуважаемого отца-негоцианта и жена своего блистательного мужа-дворянина, который сеньор и воин одновременно. Мои настоящие родители Жан и Мари де Бревай породили в этот мир дочь из плоти и крови, а не из камня. Мне хочется пламени объятий, вновь вкушать радости взаимных обладания и отдачи, чувствовать силу и жар моего избранника, я не каменный монолит и не статуя - я не могу запретить самой себе любить, не могу заглушать в себе мой темперамент, как бы ни пыталась это сделать до сегодняшней ночи! Твердь, ушедшая из-под ног, тает в этой прекрасной ночи. Я ведь не сумасшедшая, просто полюбила очень сильно, как любят один раз и на всю жизнь. Это чувство похоже на сладкий яд, медленно разливающийся по венам, и безжалостно отравляющий всё тело, даже наши души. Я бы уже точно не могла сказать, кто из нас первый - я или Филипп - ступил на этот путь, мой муж тоже не смог бы дать ответа на этот вопрос. Но, когда мы оба, я и он, осознали, что делаем, стало уже слишком поздно повернуть назад - особенно после того, как мы слушали благословение пожилого священника из монастыря Сан-Франческо во Фьезоле, после принесения нами перед алтарём брачных обетов. Та вновь поднявшая во мне голову и воскресшая фениксом из пепла любовь - такая же, какая связала со мной Филиппа, стала нашей с ним Кантареллой.