ему бы и нет, как говорится, если грабли хорошие и надёжные?» - промелькнула в моём сознании яркой вспышкой мысль. Неужели я, в самом деле, совершаю над собой преступление только лишь потому, что хочу начать всё с чистого листа вместе с мужем и перечеркнуть всё плохое, если муж осознал свою неправоту и хочет всё исправить? Поэтому мне совершенно нечего заниматься самобичеванием, что сложила оружие и помирилась с возлюбленным супругом, тем более что мы оба этого желали. - Наконец-то среди всего безумия вокруг меня, со мной случилось минувшей ночью нечто для радости, а не для опыта. Я про то, что между нами было только что, - с озорным кокетством захихикала я, гладя ладонью лицо Филиппа, сперва немного недоуменно на меня глядящего - ровно до тех пор, пока я не уточнила, что имела в виду под словами «нечто для радости, а не для опыта». - Ты нашла забытье от всего с тобой случившегося, как хотела? - задал мне вопрос Филипп, целуя меня в висок. Разомлев от разлитой по всему телу сладкой истомы и понемногу приходя в себя от блаженства после нашей близости, я удобнее устроилась в его тёплых объятиях. - Да, и забыться получилось, нырнув в безумие с головой, и получила нечто большее, - проговорила я тихонько, улыбаясь своим счастливым мыслям. - И ты уверена, что о проведённой вместе ночи не сожалеешь на пьяную голову? - Я люблю. О чём мне жалеть? Уж точно не о проведённой с тобой прекрасной ночи, - страстно, с сердитым упрямством напополам, возразила я Филиппу. - К чёрту твои самообвинения, что на момент нашей близости я была пьяна. Совсем немного пьяна и всё же способная за себя отвечать. - Ты правда говоришь, что чувствуешь и думаешь? - Да. Я бы сожалела, не случись между нами этого. Впервые за прошедшие с твоего отъезда дни мне так хорошо и спокойно на душе. - Я тоже могу так сказать. Прожив полторы недели во дворце Бельтрами, бок о бок с тобой и твоими близкими, я впервые как на своём месте. Впервые у меня нет ощущения, что я задыхаюсь, и на меня давят даже стены с потолком - как было в родительском доме, - прозвучало совершенно неожиданно для меня признание Филиппа. - Боже, твоя жизнь в пору детства, в родительском доме, была настолько безрадостная? - вырвался у меня сочувственно полу-восклицание и полу-вопрос. - Не настолько, Фьора. Обо мне всегда заботилась как о родном моя бывшая кормилица, а потом и няня Амелина. У меня был отличный старший брат Амори - что лучше пожелать нельзя. С кузинами и кузенами, которые приезжали в гости, я довольно хорошо общался, даже дружили, как и с детьми вассалов моих родителей. С детьми крестьян получалось отлично ладить, только заводилой всегда был Амори, мне же нравилось самому быть как бы немного в стороне - не было такой большой любви к проделкам. Нельзя, конечно, говорить плохо о родителях, тем более покойных. - Филипп сделал пару рваных вдохов и прикусил нижнюю губу, нахмурившись, словно раздумывая, говорить ему дальше или нет. - От меня лично ты можешь ничего не скрывать, говори как есть, что на самом деле думаешь. Ты имеешь право на недовольство родителями, если они не заботились о душевном уюте своих детей и даже не пытались построить с ними тёплых отношений на доверии, - мягко и немного робко высказала я слова подбадривания мужу, и тем самым желая его уверить, что он может быть со мной искренним. Без боязни осуждения с моей стороны. - Спасибо, что поняла и поддержала, Фьора. Ты добрая и чуткая женщина. Побольше бы в мире таких людей как ты. Глядишь, мир станет лучше, - промелькнула на губах мужа мягкая полуусмешка. - Ты верно заметила: при всей любви родителей ко мне и Амори, душевного контакта у отца и матери с нами не было. Ну, как бы точнее сказать... Отец с матерью только тогда одобряли и принимали нас, когда мы были им удобны - были тише воды и ниже травы, не доставляли им даже малых проблем, все проблемы с нами они так решали - кто сильнее и старше, тот и прав. - Погоди, погоди, это что же тогда, получается... Выходит, что твои отец с матерью... - стала холоднее кровь в моих венах и слегка задрожали руки, а волосы зашевелились на голове у корней. - Ты хочешь сказать, что твои родители поднимали руку на тебя и твоего брата? - сама эта мысль казалась мне ужасной и невообразимой, чтобы родители настолько пренебрегали чувствами своих детей и били их. - Чаще перепадало Амори, чем мне. Мой брат вечно мог что-нибудь натворить, за что часто получал от родителей. Мне перепадало от матери и отца только тогда, когда я пытался помешать их ссорам и не допустить смертоубийств. Под горячую руку, так сказать. Амелина всегда защищала нас от родителей, могла закрыть нас собой - родители тогда остывали и махали на всё рукой, всё же они уважали Амелину за её заботу обо мне и Амори. Конечно, ни разу такого не было, чтобы отец поднимал руку на маму. Он мог швырять на пол посуду и прочие предметы, мог врезать кулаком по столу и опрокинуть пару стульев. Но у него словно был какой-то внутренний барьер, что-то ему постоянно мешало поднять руку на жену. Скорее всего, то, что мама была женщина непредсказуемая, и если бы отец всё же ударил её, то его бы наутро в спальне обнаружила прислуга задушенным подушкой. Мама иногда в свободное время изучала даже ядовитые растения - не для практики, больше для того, чтоб заставить отца понервничать. Если бы не Амелина, я и Амори совсем бы росли запущенные, заброшенные. Скандалы и страстные примирения были у моих родителей чем-то вроде формы досуга. Так что единственным нормальным и здравомыслящим человеком в нашем сумасшедшем доме была моя бывшая кормилица и впоследствии няня. Максимум, что нам могла Амелина сделать за всякие детские каверзы - по шее полотенцем дать и поворчать на нас, этим и ограничивалась. Но зато она всегда пекла нам вкусные пирожки и булочки с ватрушками, пироги... Наших родителей больше увлекали взаимные препирательства, обмен руганью и швыряние предметов, чем беспокойство о том, какие вырастут их дети. Так что, мне и Амори повезло, когда я в возрасте семи лет и мой брат в его тринадцать, попали пажами ко двору монсеньора Карла. Там хоть при дворе монсеньора не было вечно грызущихся родителей, - закончил Филипп совершенно спокойным, отстранённым и ровным голосом своё откровение о том, что ему пришлось видеть, когда он был ещё совсем ребёнком, в какой обстановке формировался его характер.