Несмотря на бесстрастность, которая сквозила в тоне Филиппа, как будто он говорит про увиденное и пережитое в детстве с позиции стороннего наблюдателя, я не обманывалась его апатичным выражением лица и спокойным голосом. Скорее всего, Филиппу до сих пор неприятно и даже мерзко вспоминать о том, что он видел вокруг себя с детских лет, и вся его бесстрастность - лишь форма защиты, попытка отделить от себя болезненные воспоминания. Прильнув к супругу ещё ближе, я крепче обняла его и поцеловала в плечо, стараясь хоть так дать ясно понять ему, что я ему сопереживаю и я на его стороне, раз уж у меня не находится подходящих слов поддержки от потрясения его исповедью. Словно желая без слов сказать мне спасибо, Филипп прильнул губами к моей макушке. Я росла совершенно в другой обстановке, где меня любили и не унижали, боялись даже повысить на меня голос - не то, что бить. Меня учили в первую очередь с самого детства любить и уважать себя, и поступать с другими так, каких поступков хочу по отношению к себе. Учили тому, что нельзя делать другим того, чего себе ты никогда не пожелаешь.
Я росла счастливой, заботливо опекаемой девочкой, любимой моей гувернанткой Леонардой и моим отцом. Я никогда за всю жизнь не испытывала на себе гнёт родительского деспотизма и тирании. Никогда не знала, что такое ядовитая и удушливая обстановка в семье. Да, из родителей у меня был только мой отец. Как я лишь в семнадцать лет узнала - мои кровные родители были казнены за кровосмешение и адюльтер. Но мне посчастливилось быть спасённой в младенчестве и удочерённой моим отцом, Провидение всё же проявило ко мне милосердие - устроив так, чтобы мой отец Франческо Бельтрами на момент казни Жана и Мари де Бревай находился в Дижоне. Да, я всю жизнь росла без матери, и я это с глухой болезненностью чувствовала в те моменты, когда хотела бы спросить её совета в тех вещах, с которыми я немного стеснялась бы обращаться к Леонарде. Я с момента рождения лишилась мамы и кровного отца, который одновременно приходился мне дядей, но рядом со мной всегда была моя милая Леонарда, всю мою жизнь с первых дней. И место матери в моём сердце навечно отдано Леонарде, которая посвятила семнадцать лет её жизни никому ненужной и брошенной маленькой девочке, лишённой, до попадания под опеку и защиту Франческо Бельтрами, родителей и надежд на хоть какое-то будущее, кроме могилы казнённых родителей. Свои детские и отроческие годы я могу помянуть только добром, потому что любовь ко мне отца и Леонарды никогда не носила характер диктатуры, никогда не была подобна удавке на моей шее. И ни единого раза не было, чтобы отец с Леонардой унизили моё человеческое достоинство, и уж тем более не было с их стороны рукоприкладства. Хотя образцовым ребёнком меня никогда нельзя было назвать. Но ни одна выходка с моей стороны, которая никому не причиняла вреда, никогда не была поводом для отца и Леонарды, чтобы крыть меня руганью и ударить. Это было для них поводом чётко и ясно мне объяснить, что плохого в моём поступке, и почему так делать нельзя. И сейчас я испытывала острое сожаление и обиду, что у Филиппа в его детские годы всё было полной противоположностью тому, как было с детских лет у меня. Детство моего мужа явно было в разы тяжелее и грустнее моего. Я даже была снедаема жгучей досадой, что не могу переместиться в прошлое на много лет и лично дать родителям Филиппа прочувствовать всё то, что чувствовали Филипп и его старший брат, будучи уязвимыми и зависимыми от родительской воли детьми. Кто знает, возможно, тогда покойные Гийом и Вивьен де Селонже прекратили бы обращаться со своими сыновьями так, как ни за что не захотели бы ощутить на себе. Мой муж полностью прав - нельзя в воспитании детей опускаться до рукоприкладства. Но, к сожалению, по закону любой страны дети приравнены по статусу к личной собственности своих родителей. И это ещё большое везение для ребёнка, если он рождается в семье мягких и добрых по складу натуры мужчины и женщины - которые никогда не опустятся до насилия над слабыми и даже извинятся перед кошкой, которой случайно наступили на хвост. Много ли в нашем мире таких семей? Вопрос риторический. - Вот именно поэтому я категорически против того, чтобы применять к детям ругань и насилие как «способ воспитания», - с твёрдой категоричностью подытожил своё наболевшее Филипп. - У меня нет желания, чтоб меня боялись и ненавидели мои же дети. - О, так мы с тобой по части этого оба ярые единомышленники! Конечно, с Флавией первое время никакого сладу не было, но у меня как-то получалось с отцом и Леонардой воспитывать её без ругани и битья, - обронила я, будучи полностью солидарна с мужем. - Меня никогда отец и Леонарда не били, вот и я своих детей буду воспитывать так же. - Знаешь, Фьора, хочется, чтоб дети уважали меня как отца и слушались, видя во мне достойный пример для них. А вовсе не потому, что я старше, физической силы у меня больше, и в теории они могут отхватить затрещин. - Да, я думаю точно так же. Если ребёнок даже очень много проказничает, значит, родители где-то не смогли ему доходчиво объяснить словами, нормальным человеческим языком. А не бранью и тычками, - высказала я моё мнение, полностью созвучное с мнением мужа. - Так что в нашей семье брань и телесные наказания в сторону детей под запретом. Битьём и руганью ничему хорошему не выучить. - Да, Филиппу как никому другому известно об этом, лучше многих. И это очень объяснимое поведение человека незлого и способного сопереживать чужой боли. Испытав на себе, каково это - быть ребёнком, которого обижают в его же семье, мой супруг ни за что не хочет, чтобы его собственные дети пережили то, что он сам пережил в детстве. - А я полностью поддерживаю такой запрет. Ты прав. Потому что у деспотичных родителей растут лишь только душевно искалеченные дети. - Мне очень приятно смотреть на твою семью, - неожиданно нашёл Филипп новую тему для разговора, - вы такие сплочённые и дружные, искренние и заботливые друг к другу. - Так будь частью нашей семьи, если тебе так с нами хорошо, - с ласковым ехидством подначила я Филиппа, прижавшись к нему сильнее. - С радостью! - откликнулся Филипп живо и с пылкостью. - Если вы примете такую несносную персону вроде меня, - усмехнулся он несколько с самоиронией. - Примем, конечно. Флавия так вообще тебя приняла самая первая. Даже отцу и Леонарде ты всё же нравишься, - как бы, между прочим, обронила я это зерно в сознание мужа. - Филипп, позволь мне тоже кое-что тебе рассказать. Нечто очень важное, что мне нельзя никак от тебя утаивать. Это касается малышки Флавии... - собиралась я с мыслями и выискивала в себе остатки храбрости. - Фьора, но что ты собралась рассказывать? Я и так знаю, что ты нашла Флавию брошенной на твоём крыльце, взяла себе в дом и удочерила, дала семью и материнское тепло брошенному ребёнку. Как знаю то, что ты выдала Флавию за мою дочь - рождённую два года назад, когда ты якобы стала моей любовницей, чтоб от тебя отстали все эти пиявки, которым не даёт покоя её происхождение. - В этом и дело, Филипп. Ты не знаешь всей правды. Начну с того, что маленькая Флавия вовсе никакая и не Флавия, а моя тётка по отцу Иеронима Пацци. Иеронима от отцовского управляющего делами Марино Бетти узнала тайну моего происхождения и шантажировала отца тем, что разгласит на весь город, кто мои родители, если отец не отдаст меня замуж за её сына Пьетро. Она и не скрывала, что хочет также прибрать к рукам состояние отца. В тот же день я и узнала тайну моего рождения, а потом и замужества. В отчаянии убежала вечером из дома, но случайно встретила личного врача Лоренцо Медичи - Деметриоса Ласкариса, врач привёл меня в свои личные покои дворца Медичи, я ему рассказала всю подноготную и