почему так делать нельзя. И сейчас я испытывала острое сожаление и обиду, что у Филиппа в его детские годы всё было полной противоположностью тому, как было с детских лет у меня. Детство моего мужа явно было в разы тяжелее и грустнее моего. Я даже была снедаема жгучей досадой, что не могу переместиться в прошлое на много лет и лично дать родителям Филиппа прочувствовать всё то, что чувствовали Филипп и его старший брат, будучи уязвимыми и зависимыми от родительской воли детьми. Кто знает, возможно, тогда покойные Гийом и Вивьен де Селонже прекратили бы обращаться со своими сыновьями так, как ни за что не захотели бы ощутить на себе. Мой муж полностью прав - нельзя в воспитании детей опускаться до рукоприкладства. Но, к сожалению, по закону любой страны дети приравнены по статусу к личной собственности своих родителей. И это ещё большое везение для ребёнка, если он рождается в семье мягких и добрых по складу натуры мужчины и женщины - которые никогда не опустятся до насилия над слабыми и даже извинятся перед кошкой, которой случайно наступили на хвост. Много ли в нашем мире таких семей? Вопрос риторический. - Вот именно поэтому я категорически против того, чтобы применять к детям ругань и насилие как «способ воспитания», - с твёрдой категоричностью подытожил своё наболевшее Филипп. - У меня нет желания, чтоб меня боялись и ненавидели мои же дети. - О, так мы с тобой по части этого оба ярые единомышленники! Конечно, с Флавией первое время никакого сладу не было, но у меня как-то получалось с отцом и Леонардой воспитывать её без ругани и битья, - обронила я, будучи полностью солидарна с мужем. - Меня никогда отец и Леонарда не били, вот и я своих детей буду воспитывать так же. - Знаешь, Фьора, хочется, чтоб дети уважали меня как отца и слушались, видя во мне достойный пример для них. А вовсе не потому, что я старше, физической силы у меня больше, и в теории они могут отхватить затрещин. - Да, я думаю точно так же. Если ребёнок даже очень много проказничает, значит, родители где-то не смогли ему доходчиво объяснить словами, нормальным человеческим языком. А не бранью и тычками, - высказала я моё мнение, полностью созвучное с мнением мужа. - Так что в нашей семье брань и телесные наказания в сторону детей под запретом. Битьём и руганью ничему хорошему не выучить. - Да, Филиппу как никому другому известно об этом, лучше многих. И это очень объяснимое поведение человека незлого и способного сопереживать чужой боли. Испытав на себе, каково это - быть ребёнком, которого обижают в его же семье, мой супруг ни за что не хочет, чтобы его собственные дети пережили то, что он сам пережил в детстве. - А я полностью поддерживаю такой запрет. Ты прав. Потому что у деспотичных родителей растут лишь только душевно искалеченные дети. - Мне очень приятно смотреть на твою семью, - неожиданно нашёл Филипп новую тему для разговора, - вы такие сплочённые и дружные, искренние и заботливые друг к другу. - Так будь частью нашей семьи, если тебе так с нами хорошо, - с ласковым ехидством подначила я Филиппа, прижавшись к нему сильнее. - С радостью! - откликнулся Филипп живо и с пылкостью. - Если вы примете такую несносную персону вроде меня, - усмехнулся он несколько с самоиронией. - Примем, конечно. Флавия так вообще тебя приняла самая первая. Даже отцу и Леонарде ты всё же нравишься, - как бы, между прочим, обронила я это зерно в сознание мужа. - Филипп, позволь мне тоже кое-что тебе рассказать. Нечто очень важное, что мне нельзя никак от тебя утаивать. Это касается малышки Флавии... - собиралась я с мыслями и выискивала в себе остатки храбрости. - Фьора, но что ты собралась рассказывать? Я и так знаю, что ты нашла Флавию брошенной на твоём крыльце, взяла себе в дом и удочерила, дала семью и материнское тепло брошенному ребёнку. Как знаю то, что ты выдала Флавию за мою дочь - рождённую два года назад, когда ты якобы стала моей любовницей, чтоб от тебя отстали все эти пиявки, которым не даёт покоя её происхождение. - В этом и дело, Филипп. Ты не знаешь всей правды. Начну с того, что маленькая Флавия вовсе никакая и не Флавия, а моя тётка по отцу Иеронима Пацци. Иеронима от отцовского управляющего делами Марино Бетти узнала тайну моего происхождения и шантажировала отца тем, что разгласит на весь город, кто мои родители, если отец не отдаст меня замуж за её сына Пьетро. Она и не скрывала, что хочет также прибрать к рукам состояние отца. В тот же день я и узнала тайну моего рождения, а потом и замужества. В отчаянии убежала вечером из дома, но случайно встретила личного врача Лоренцо Медичи - Деметриоса Ласкариса, врач привёл меня в свои личные покои дворца Медичи, я ему рассказала всю подноготную и выпросила яд для Иеронимы. Следующим днём пригласила Иерониму к нам, будто бы обсудить её разговор с отцом и уладить всё миром. Втихую я подмешала Иерониме в кьянти содержимое флакончика с ядом. Но вместо того, чтоб умереть, Иеронима превратилась в двухлетнего ребёнка. Деметриос перепутал флаконы яда и омолаживающего зелья, как выяснилось. Я понимаю, это звучит как бред сумасшедшего, но я говорю правду. Я сама даже не верила, что такое возможно, хотя последствия были у меня перед глазами. Иерониму, которая стала Флавией, решили оставить жить у нас и выдавать за подкидыша, у меня сердце дрогнуло сдать её в приют... Я не смогла, это оказалось выше мох сил - обречь превращённую в ребёнка врагиню на существование в приюте без родительских любви и тепла, - тараторила я почти без остановки, боясь упустить хоть что-то из того, что случилось чуть больше месяца назад. Филипп смотрел на меня потрясённо, с неверием во всё услышанное, бегло прощупал мой лоб ладонью.