– Всё в норме, в реанимации с Рождества не был. – Снова смех. – Недосуг, понимаешь, – вечеринка за вечеринкой… Короче. Что тебе еще сказать?
– Значит, живешь весело, – сказал я. – Послушай, если тебе надо…
– Не, я в порядке. Ты тоже в порядке. Постарайся, чтоб и дальше так было, док.
Клик.
Я вернул телефон Майло.
– Прямо за душу берет, – сказал тот и напел строчки из «Старой дружбы».
– Касагранде может быть очень мил, – заметила Милли Ривера, – но его подозревают по крайней мере в пяти убийствах. Доктор, вы, наверное, самый везучий человек во всем Лос-Анджелесе.
– Вот и постараемся, чтобы так было и дальше, – сказал Майло. – А теперь расскажи нам всё об этой чокнутой психопатке, которая решила, что ты не имеешь права дышать.
«Чокнутая психопатка». Семантически избыточная фраза. Но спорить о грамматике было некогда.
– Тысяча авансом? – спросил я. – Сколько же она готова была заплатить за всю работу?
– Четыре тысячи, – сказала Милли Ривера.
– Итого пять жалких кусков за твою жизнь, – сказал Майло. Его зеленые глаза горели, бледное рябое лицо перекосилось от гнева.
Я невольно подумал, что, наверное, злится он и на меня тоже – хотя бы отчасти.
Глава 10
Раньше, когда я работал в педиатрическом центре, моей главной задачей была помощь детям, больным раком, и их семьям. Но вскоре ко мне на консультации стали присылать пациентов врачи из других отделений, чаще всего эндокринологи. Их пациенты продолжали навещать меня и тогда, когда я полностью перешел на частную практику.
И это естественно. Нарушение обмена веществ и неправильная работа желез – проблемы роста, пубертатного периода, детского диабета – все это порождает сложности не только физические, но и эмоциональные. Особенно плох в этом отношении диабет, потому что он требует от пациента настроя на сотрудничество с врачом – надо ежедневно мерить уровень сахара в крови, соблюдать диету, колоть себе инсулин – морока, которая не всякому взрослому по плечу, не говоря уже о ребенке.
Но самое страшное начинается, когда дети-диабетики становятся подростками, ведь в это время они стремятся осознать себя как личности, понять суть своих отличий от других, вырваться из-под контроля родителей или фигур, их заменяющих. Конечно, не все больные диабетом тинейджеры устраивают бунт именно на медицинской почве. Многие научаются регулировать свои отношения с болезнью самостоятельно.
Другие ведут себя как Эфрен Касагранде.
В свои двенадцать лет этот «исключительно хрупкий» диабетик должен был брать у себя кровь на анализ по несколько раз в день, а уж контролировать количество и состав поглощаемой пищи ему приходилось с такой дотошностью, какая не снилась и бодибилдеру на пороге соревнований. Диагноз ему поставили в восемь, и до наступления переходного возраста он оставался вполне сговорчивым парнишкой, но потом, когда в крови забушевали гормоны, решил «послать всю эту бодягу на хрен» и не делать вообще ничего.
За полгода перед нашей с ним встречей Эфрен тринадцать раз попадал в отделение интенсивной терапии, где его дважды буквально вытащили с того света.
Его попытался вразумить лечащий врач. Эфрен внимательно выслушал его и заявил, что все понял.
И бессовестно солгал.
Точно так же он реагировал на уговоры матери, двух старших сестер, тетки, которая была сиделкой и пользовалась в семье репутацией медицинского гуру, и, наконец, больничного соцработника Шейлы Бакстер, которая чертовски хорошо знала свое дело и с другими пациентами творила просто чудеса.
Эфрен уверил Шейлу, что все понял и будет вести себя как надо, а через три дня после разговора с ней едва не довел себя до комы.
Она позвонила мне в день его выписки из больницы.
– Найдется время для интересного случая, Алекс?
– Все, с чем ты не можешь справиться сама, должно быть интересным.
Она устало пересказала мне его историю.
– Тебе как, честно сказать? – спросил я.
Она вздохнула.
– Безнадежен?
– Я никогда не теряю надежды, Шейла, но я не кудесник.
– Неужели? А разве психология – это не наука о чудесах? Чары, заклинания, магические ритуалы – разве не это основные инструменты работы мозгоправов? Кстати, Алекс, может, и мне достать мою доску для таро – все равно меньше толку, чем сейчас, от меня уже вряд ли будет.
– Электрическая лампочка, – сказал я.
– Знаю, знаю – она должна сама захотеть стать другой. Это все хорошо, когда мы говорим о детском непослушании в школе. Но у этого парнишки – а он, кстати, большой симпатяга и умница, когда не валяет дурака, – просто нет времени, он со дня на день умрет.