– Я попробую, Шейла.
– О большем я тебя и не прошу. Да, и знаешь еще что? Семья у него не бедная, так что работать даром тебе не придется. – Пауза. – И, кстати, насчет родителей мальчика. Женаты они официально, с этим проблем нет, только вот его отца давно нет дома. Загремел в Пеликанью Бухту, когда Эфрену было три, и просидит там еще лет двадцать.
– Пеликан – место для серийных убийц и бандитских боссов, – сказал я.
– Он как раз из последних. Папа Эфрена имел долю в торговле героином.
– Но тюремные стены бизнесу не помеха, так? Отсюда и платежеспособность семьи…
– Алекс, только, пожалуйста, не говори мне, что совесть не позволит тебе взять эти деньги. Каково бы ни было их происхождение, помощь Эфрену нужна на самом деле, да и его мать, хочешь – верь, хочешь – не верь, женщина хорошая. Долготерпеливая, понимаешь? Да и как мать тоже вполне эффективна – две старшие дочери учатся в колледже.
– А пакетиками с «герычем» мне не заплатят?
Новый вздох.
– Нет, милый, это маловероятно.
– Ну, тогда тебе не о чем беспокоиться. Угрызения совести – это для слюнтяев.
Шейла засмеялась.
– Вот тут Эфрен был бы с тобой согласен. Так что, кто знает, может, вы с ним еще поладите.
Розалинда Касагранде позвонила мне два часа спустя и записала сына ко мне на первый сеанс на следующее утро. Ровно в назначенное время на стоянку перед моим домом скользнул выкрашенный под золото «Шевроле» с низкой посадкой, с узкими зелеными полосками вдоль кузова и черным ацтекским орлом, распластавшимся по капоту. Двигатель машины еще урчал вовсю, когда дверь пассажира отворилась, оттуда выскользнул тощий подросток в каких-то лохмотьях, почесал задницу в мешковатых штанах цвета хаки и прищурился, глядя на солнце.
Двигатель «Шевроле» продолжал работать. Сильно тонированные стекла надежно скрывали остальных пассажиров машины.
Я стоял у мальчишки на самом виду. Тот смотрел куда угодно, но только не на меня.
Он уже начал поворачиваться ко мне спиной, когда я окликнул его:
– Эфрен?
Неохотный разворот.
– Давай поднимайся.
Он продолжал стоять.
– Или не поднимайся, – добавил я.
У него отвисла челюсть.
– Как?
– Можем и здесь поговорить, какая разница. – Я засмеялся. – Ты стой там, а я – тут, будем перекрикиваться. Отличное, между прочим, упражнение для голосовых связок.
Тут уж он уставился прямо на меня.
– Классная тачка, – сказал я. – Может, когда-нибудь ты сам научишься ее водить.
Он скривил губы.
– Да я уже вожу.
– Здорово.
«Шеви» с ревом газанул на месте. Парнишка сморщился. После второго раската моторного грома, сопровождаемого выхлопной вонью, он повертел головой, словно пытался отделаться от шума в ушах. Третий заставил его нехотя потопать вверх по лестнице.
Однако к тому времени, когда он достиг верхней ступеньки, ленивая шаркающая походка сменилась комической заносчивой раскачкой. Вблизи он не производил сильного впечатления: мелкий для своего возраста, костей куда больше, чем мускулов, подбородок скошенный, бледные щеки в угрях. Голова была выбрита наголо. Лысый череп облюбовала стайка прыщей. Длинные руки болтались как тряпочные, торс узкий, грудь впалая. Тяжелые ботинки на два размера больше, чем нужно, придавали ему вид комический, почти мультяшный. Ногти у него были чистые, тело тоже ничем не пахло, но вот одежда все равно издавала тот пикантный аромат трехдневной плесени, который нередко можно обонять в комнатах подростков.
Я протянул ему руку. Он посмотрел на нее.
Я убрал руку, вошел в дом и направился прямо в кабинет, даже не глядя, идет он за мной или нет. Через девяносто с лишним секунд после того, как я сел за стол, парень возник на пороге и быстрым внимательным взглядом обвел всю комнату.
– Много у тебя тут барахла всякого. – Он дважды дал петуха, пока произнес эту короткую фразу. Альт, стремящийся перейти в тенор, но пока без особого успеха. По телефону его можно было принять за девочку. Ничего, со временем тестостерон сделает свое дело. Но чтобы это время пришло, сейчас ему надо регулярно принимать инсулин.
– Вещей много, – повторил он.
В кабинете как раз не было ничего личного, только то, что нужно для терапии.
– Ты думаешь?
– Ага, картинки вон те…
– Любишь живопись?
– Не-а… – И он покивал головой, точно приноравливая ее движения к какому-то внутреннему ритму. – А ты мне, типа, доверяешь?
– В чем?
Он улыбнулся. Зубы у него были неровные, но белые.
– Ну, что я ничего не сопру. Ты был здесь, а я там, а вещи у тебя есть красивые.
– Тебе нужны мои вещи?