Рукава его рубашки были закатаны до локтей. Левое предплечье испещряли крошечные красные точки. Современное тестирующее оборудование позволяет пациентам сберегать пальцы. Значит, он регулярно делает анализы крови.
Когда я вернулся с двумя чашками кофе, Эфрен сидел на том же месте. Колено больше не дрожало, но, как только я передал ему чашку, ритм ручного отбойника возобновился: тело как будто чувствовало скорый прилив кофеина и заранее радовалось ему.
Он сделал быстрый глоток.
– Отлично, док. С кофеином у меня всё в порядке, мой эндодок даже говорит, что мне полезно пить его вечерами, представляешь? Поднимает уровень, когда нельзя поесть, и гипогликемии нет.
– Я об этом слышал.
– Так что я выпиваю по чуть-чуть, когда ложусь спать… и вообще… короче, у меня всё в порядке. С моим Ди. – Легкая улыбка. – Если б тебя здесь не было, я бы сказал «с моим гребаным Ди».
Я тоже улыбнулся.
– Давай сделаем вид, что меня здесь нет.
– Иногда я думаю о нем так, как будто он настоящий. Козел, который пытается отравить мне кровь, а я его убиваю. Глупо, да?
– Нисколько.
– Ну, вот, опять, – сказал Эфрен. – Как раньше, когда, что я ни скажи, тебя все как будто устраивало.
– Так оно и было.
Он прикрыл глаза.
– Да-а… иногда так хорошо, когда всего не знаешь, док. – Кофейная чашка в его руках дрогнула. – Но я пришел сюда не из-за себя, а из-за тебя, док. Что тебе говорили об этом копы, как все было?
– Конни Сайкс наняла Рамона Гусмана убить меня, Гусман поговорил с тобой, ты все отменил.
– Правильно, – сказал он и всем телом подвинулся в сторону.
– Но это не всё?
Касагранде сделал глоток.
– Да, та сука говорила с Рамоном. И да, я все закруглил, но не потому, что Рамон мне все рассказал.
Он болезненно моргнул. Отвернулся на секунду. Что это у него в глазах, слезы?
– Следишь за моей мыслью, док?
– Я был уже на грани?
Он поставил чашку.
– Ты даже не представляешь, как близко.
Мне казалось, что я неплохо изображаю спокойствие. Во рту был привкус меди, кишки свело от страха.
Эфрен продолжал:
– Рамон – тупой придурок. Вообще-то он должен был рассказать все мне, потому что он никто в… а он вместо этого разболтал человеку, которого это вообще не касалось. Тот сказал еще кое-кому. – Он подался вперед. – А кое-кто – мне.
– Ты пришел, потому что опасность еще не…
– Нет, нет, я пришел к тебе потому, док, что это было чертовски близко, а эта… человек, от которого я все узнал, говорил обо всем так легко, как будто это так, ерунда какая-то. Так что Эффо незачем даже ставить в известность. Как будто… как будто это была шутка, часть игры.
«Эта». Неужели мою жизнь спас постельный разговор?
Вслух я сказал:
– Значит, ты узнал обо всем из частного разговора. – Мой голос прозвучал напряженно.
Он моргнул.
– Мне так жаль, док. Она… этот человек, она просто прикалывалась над тем, как Рамон ходит и всех спрашивает, не хочет ли кто угрохать богатого доктора за тысячу, чтобы он мог удержать себе четыре – работенка, мол, легкая, чувак живет в Беверли-Глен, на самом верху, кругом холмы, никто ничего и не услышит. Для нее это было как… анекдот. Но самое смешное в том, что Рамон уже нашел целых двоих желающих – соревнование из этого устроил, понимаешь? Торговлю развел: кто убьет за девять сотен, а кто за восемь.
Радости свободного предпринимательства.
Вслух я сказал:
– Нормальный процесс – все ищут халяву.
– Не смешно, док.
– Знаю.
– Извини, – сказал Эфрен. – Ты, наверное, делаешь вид, будто ничего не происходит, чтобы эта история тебя не доставала.
– Отличная догадка, друг мой. Только она меня уже достала по самое дальше некуда.
– Прости меня, док, прости. Я ведь даже не слушал путем, что она там болтает, пока она не сказала «Беверли-Глен». Я спросил, что за доктор, она не знает – разговор-то был ерундовый, док. Тогда я позвонил еще кое-кому, сказал, приведи Рамона. И тех двоих тоже. Быстро.
Его лицо напоминало ацтекскую резьбу по камню.
– Мы провели типа собрание. Оказалось, что до дела остался всего один день, они уже готовились поделить деньги.
Мои легкие вдруг стали сырыми и вязкими. Я выдохнул. Выдох отозвался болью в груди.
Эфрен продолжал:
– Я сказал Рамону, что он крупно облажался, придется теперь платить. И поставил его на счетчик.
Я улыбнулся.
– Надеюсь, он усвоил урок.
Касагранде сделал короткий глоток кофе, облизал верхнюю губу.
– Не могу перестать об этом думать. Знаешь, как бывает: мысль застрянет в башке, крутишь ее и так и этак, а она все не уходит, падла. Понимаешь?
– Мозги точит, так еще говорят, – сказал я.