Майло весь подтянулся, выпрямился, усталости как не бывало. Секунды шли. Лейтенант отмерял их ударами указательного пальца по запястью. Он уже готов был постучать снова, как вдруг дверь начала отворяться. Стук-бряк. Изнутри она была заперта на цепочку.
Он изобразил улыбку:
– Эй, кто там есть, можно мне войти?
Ответа я не услышал, но он, должно быть, почуял опасность, потому что всунул одну руку в щель, а ногой отвесил двери крепкого пинка. Цепочка лопнула со звуком рвущейся гофрированной бумаги, и ему пришлось придержать дверь рукой, чтобы она не завалилась на него. Входить в таком положении было неловко, но он все же пролез внутрь да еще с пистолетом навскидку.
Женский крик – страх мешался в нем с яростью человека, которого предали, – соединился с высоким, пронзительным, пугающе ритмичным звуком.
Взрослые так не умеют.
Так может выть только напуганный ребенок, которому затыкают рот.
Потом я услышал какое-то пыхтение и возню. Тяжелый шлепок: что-то живое ударилось обо что-то твердое.
Снова завыл ребенок.
Я шагнул внутрь.
Майло повалил ее на пол и теперь прижимал лицом к деревянным, ободранным половицам тесной, похожей на камеру комнаты. Единственная кровать была так узка, что на ней едва уместился бы один взрослый. Сейчас на ней поверх серых простыней лежал ребенок, личиком к потолку. Это хорошо – меньше шансов внезапной младенческой смерти.
Ни кроватки, ни какого-либо другого места для сна в комнате не было. А вот это уже плохо. Ребенку опасно спать со взрослым: тот может нечаянно задавить его во сне.
Легкие у этого малыша были что надо – орал он без остановки.
Сердитый маленький мальчик.
Майло не смотрел по сторонам. Он уже поставил женщину на ноги.
Лет ей было примерно столько же, сколько Ри, и роста они были почти одинакового, но там, где у Ри были мягкие округлости, у этой торчали кости. Впрочем, если не приглядываться, различий почти не было видно. Однако мне они буквально бросались в глаза: бедра у́же, подбородок меньше, ноги длиннее, руки крупнее.
С волосами всегда можно что-нибудь сделать: не знаю, какой шевелюрой наделила эту женщину природа, но сейчас ее волосы были черными и гладкими, как начищенный ботинок. Наполовину короче, чем рыжеватые кудряшки Ри, неаккуратно обкромсанные. Я подумал: интересно, почему ДеВейн Смарт и еще двое других решили, что это Ри.
Жилка на шее Майло запульсировала, когда до него дошло, какую он допустил ошибку.
Женщина не вырывалась, но низкие ворчащие звуки то и дело слетали с ее губ. Вдруг она жутко заскрипела зубами. Губы раздвинулись, обнажая зубы. Она оскалилась – казалось, вот-вот плюнет.
Майло весь поджался, но ничего не делал, только смотрел на нее.
Женщина захохотала. То есть раскрыла рот во всю ширь, демонстрируя больше пустот, чем зубов, и испустила низкий, какой-то бесполый звук, закончившийся чем-то похожим на высокое кудахтанье.
Это напугало ребенка. Его маленькое тельце задрожало, он заскулил еще громче, чем раньше, и замолотил по продавленному матрасу кулачками и пяточками. В панике малыш едва не скатился за кровать, но, к счастью, между стеной и дальним краем матраса были вставлены упаковки с памперсами, они и не дали ему упасть. Хотя, вполне возможно, их сунули туда вовсе не с этой целью, а просто потому, что в комнате не было для них другого места.
Майло начал:
– Я изви…
Женщина зашипела, словно кошка, и попыталась его пнуть.
– Мэм…
– Фхххх!
Продолжая наблюдать за ребенком, я бросал быстрые взгляды по сторонам, осматривая комнату.
Серые стены в пятнах мочи, комод из некрашеного дерева, щербатый верхний ящик. На комоде еще подгузники и белая пластиковая сумочка. В комнате буквально негде ступить из-за коробок с детским питанием. Здесь же и взрослая еда в консервных банках: спагетти, рагу, супы, овощи. На коробке с печеньем, как на подставке, была раскрыта большая старинная Библия в красном переплете.
Слева от комода был проход в ванную комнату, без двери. Там на крышке унитаза примостилась переносная походная печка, которую, видимо, топили брикетами Стерно. На краю раковины балансировал ручной нож для консервов.
Топлива в плите почти не осталось: стенки резервуара покрывала тонкая пленка пурпурного парафина. Готовить в таком тесном, непроветриваемом помещении опасно: можно угореть, а то и устроить пожар. Может быть, поэтому приоткрытое окно в ванной подпирали две банки куриного супа. А может, то была просто попытка ослабить вонь.