— Скажи Хаскеллу, что это по просьбе Герцога, а потом найди Герцога и скажи, что это идея Хаскелла.
Затем батальон выступил. Шарп шел впереди, Харпер и Би шагали рядом с ним.
— Знаешь, что забавно, рядовой Би? — заговорил Шарп, пока они маршировали на восток. — Меньше двадцати лет назад я тоже был рядовым. А теперь посылаю вестовых к самому герцогу Веллингтону.
— И покупаете обезьяньи лестницы, — добавил Харпер.
— Я к тому, Би, что ты можешь добиться того же!
— Я, сэр?
— Если ты смышлёный и не станешь влипать в неприятности, то почему нет? Станешь сержантом, выучишься грамоте. Армии нужны толковые офицеры.
— Я умею читать, сэр.
— Серьезно?
— Мать научила, сэр.
— Считай, полпути пройдено, — одобрил Шарп. — На Боу-роуд еще стоит кабак «Голова сарацина»?
— Так точно, сэр.
— Говорят, там жила моя мать, — обронил Шарп.
Би был не дурак. Он удивленно посмотрел на полковника и даже покраснел.
— Она... — начал он и тактично умолк.
— Она самая, Би. И когда-нибудь мы с тобой там выпьем. Проставишься выпивкой.
— Слушаюсь, сэр.
Шарп проследил, чтобы Прайс со своими людьми отправился к дому графини, и повел батальон вглубь города. Он слышал позади четкий стук сапог и знал, что батальон устраивает представление для парижан. Они были горды. У них могло быть побитое оружие и рваные мундиры в пятнах грязи, но, видит Бог, они сокрушили лучших солдат, что Император смог выставить против них.
Шарп вспомнил утро битвы, когда бледные лучи солнца падали на южный гребень, где Император выстроил свою армию. Это была сверкающая масса мундиров, кирас, пик, пушек и мушкетов со штыками. Тот парад был задуман, чтобы нагнать страху на ожидавших предстоящего боя «красных мундиров». То был выставка имперского величия, плюмажей, знамен и воинской доблести под грохот сотен барабанов, суливших союзникам скорую смерть. Даже Шарп, который дрался с людьми Императора чаще, чем хотел бы вспоминать, был поражен этим зрелищем, лесом флажков на копьях улан, рядами тяжелых орудий и ревом «Vive l’Empereur!», раздававшимся всякий раз, когда умолкали барабаны.
Но когда эта сверкающая лавина пересекла долину, она упёрлась в оборванные батальоны из лондонских трущоб, из английских графств и ирландских болот, из шотландских пустошей и валлийских гор. И эти оборванцы втоптали в грязь всё величие империи Наполеона. Теперь Париж видел своих победителей. Победители по-прежнему были грязными и в лохмотьях, но Шарп гордился ими. Они были солдатами и прошли через сущий ад, чтобы получить возможность войти в столицу врага. Он обернулся и посмотрел на них, как гордо они маршировали под сенью своих боевых знамен, чеканя шаг под бой полудюжины барабанов.
— Боже, Пэт, — сказал он Харперу, — до чего же они хороши.
— Выглядят они жутко, сэр, это уж точно, но столкнуться с ними на поле боя я бы не хотел.
— Молюсь, чтобы и не пришлось, Пэт.
— Пока вы не один из них, — усмехнулся Харпер, — а то жалко будет вас убивать, сэр.
Шарп едва заметно улыбнулся и завел батальон во внутренний двор Лувра. Он остановил людей, поднялся на несколько ступеней у входа и обратился к строю:
— Это Музей Наполеона. Лягушатники скажут вам, что это самый важный музей в мире. Перед нами поставлена задача охранять его! Эти чертовы французы натащили сюда картин со всей Европы, и мы вернем их законным владельцам. Местным это может не понравиться, и они попытаются нам помешать. Останавливайте их! Не стрелять, пока они не выстрелят первыми! Прикладов и штыков должно хватить. Жить и спать будете в музее, костров не разводить! И чтобы никакой самодеятельности, не сметь подрисовывать углём усы на картинах! Ведите себя прилично, черт бы вас побрал! — Он заметил нескольких штатских, прислушивавшихся к его речи. — Относитесь к этому месту с уважением!
— Не смогут они себя прилично вести, — уныло заметил Моррис, когда они вошли в вестибюль.
— Вы любите дисциплину, майор, — прорычал Шарп, — так поддерживайте её. По полроты на каждый выход из музея. Остальные пусть ждут меня в Зале Императоров.
— И где это?
— Там, где вы меня найдете, — отрезал Шарп.
Он знал, что ведет себя грубо и упрямо, но годами копил ненависть к Моррису. Еще будучи рядовым, Шарп разглядел гнилое нутро этого человека, страх, таящийся за напускной бравадой. Многие офицеры побаивались своих людей, но Моррис до смерти боялся «красных мундиров» и в ответ пытался заставить их бояться себя еще сильнее. Но они его в ответ лишь ненавидели. Шарп поймал себя на том, что он подсознательно жаждет того, чтобы Моррис назначил кому-нибудь порку. Это бы дало ему основание самому спустить плетью кожу со спины майора, заставить его кричать от боли. Он почти физически ощутил удовольствие долгожданной расплаты.