— Нет. Это не все. Воды, пожалуйста.
Он поднес чашку к ее рту. Она не пила, набрала воду в рот и та снова вылилась на ее подбородок. Он снова вытер ее лицо.
— Охотники придут. Может быть, как друзья. Или переодетыми. Заставят вас поверить, что они друзья, — она говорила короткими фразами, резко вдыхая между ними. — Никому не доверяйте нежданного сына. Даже если они скажут, что пришли увезти его туда, откуда он родом. Ждите того, кто послал меня. Если сможет, он придет за ним. Так он сказал, когда послал меня. Так давно… почему он не добрался сюда раньше меня? Я боюсь… Нет. Я должна верить, что он все еще в пути. Он бежал, но они будут охотиться на него. Когда он сможет, он придет. Но медленно. Он должен прятаться от них. Это потребует времени. Но он доберется. А до тех пор вы должны найти сына и охранять.
Мне казалось, она сама не верит своим словам.
— Где я должен искать? — быстро спросил отец.
Она слегка покачала головой.
— Я не знаю. А если он знал, то не сказал мне. Чтобы, если они поймают меня и будут пытать, я не смогла предать его, — она повернула голову, ее слепые глаза искали его. — Вы найдете его?
Он взял ее за руку и осторожно поднял.
— Я найду его сына и сберегу его, пока он не придет.
Солгал ли он, чтобы успокоить ее?
Ее глаза закрылись, только бледные полумесяцы светились под веками.
— Да. Это важно. Они навредят ему. Быть может, убьют. Если они добер… — она свела брови. — Как я дошла. Орудие. Нет выбора, — ее веки открылись и странный бесцветный взгляд, казалось, искал его глаза. — У меня было три ребенка. Я никогда не видела и не обнимала ни одного из них. Они забирают их. Как забрали меня.
— Я не понимаю, — сказал отец, но под ее отчаянным взглядом поправился: — Я понимаю достаточно. Я найду его и сберегу. Обещаю. Теперь, мы уложим тебя, и ты отдохнешь.
— Сожгите мое тело, — твердо сказала она.
— Когда придет время, я это сделаю. Но сейчас…
— Все идет к этому. Мой спутник нашел раны. Я говорила вам. Что вошло — не выйдет.
— Яд?
Она покачала головой.
— Яйца. Сейчас они вылупились. Они едят меня, — она вздрогнула и снова закашлялась. — Простите. Сожгите кровать. Вместе со мной, — ее глаза были открыты, пустой взгляд блуждал по комнате. — Вы должны вынести меня на улицу. Они кусают и прячутся. И откладывают яйца, — она закашлялась. — Наказание за предательство, — она моргнула, и красные капли выкатились из уголков глаз. — Измену не прощают. За неё наказывают неотвратимой смертью. Медленной. Она длится неделями, — она вздрогнула, выгнулась и посмотрела на отца. — Боль растет. Снова. Я ничего не вижу. Они едят мои глаза. Они полны крови?
Я услышала, как отец сглотнул. Он опустился на колени рядом с кроватью, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с девушкой. Его лицо стало безмятежным, я не могла понять, чувствует ли он что-нибудь. Он тихо спросил:
— Ты закончила? Это все послание?
Она кивнула и запрокинула голову, чтобы встретиться с его взглядом, хотя я знала — она не видит его. Рубиновые капли крови дрожали на ресницах.
— Я закончила. Да.
Отец вскочил на ноги. Он повернулся, будто захотел выбежать из комнаты. Вместо этого он схватил пустой кувшин и серьезно заговорил:
— Би. Мне нужно холодной пресной воды. И захвати чашку уксуса. И… — Он сделал паузу, задумавшись. — Сходи в оранжерею Пейшенс. Принеси мне две двойные горсти мяты, которая растет ближе к статуе девушки с мечом. Иди.
Я взяла кувшин, свечу в подсвечнике, и вышла. Темнота делала коридоры огромными. Кухня тонула в тенях. Уксус был в большом кувшине и в переносных горшках. Все это стояло вне моей досягаемости. Пришлось подставить несколько скамеек. Я оставила тяжелые кувшины с водой и уксусом и пробралась через спящий дом к оранжерее Пейшенс. Я нашла мяту и без оглядки рвала ароматные листья, заполняя ими подол ночной рубашки. Потом, со свечой в одной руке и смятым подолом в другой, я побежала на кухню. Там я завязала листья в чистую тряпочку и взяла узелок в зубы. Оставив свечу, я взяла одной рукой тяжелый кувшин с водой, а второй — уксус. Я спешила, как могла, стараясь не думать о личинках, которые едят меня изнутри. К тому времени, как я достигла двери своей комнаты и поставила все на пол, чтобы открыть ее, я запыхалась, будто бегала всю ночь.
Ужасное зрелище предстало передо мной. Моя перина сброшена на пол. Отец стоит на коленях рядом с ней. Он уже был в сапогах, около него лежал тяжелый плащ. Должно быть, он возвращался в свою комнату. Он порвал одну из моих простынь на полоски. Его лицо было серым, когда он посмотрел на меня.