— Старые шпионские проходы, — сказала я ей. Она понимающе хмыкнула. Даже опасность не смогла обуздать ее ехидный язычок.
Затем, где-то далеко в комнатах поместья закричала женщина. Мы замерли, переглядываясь.
— Это моя мама, — прошептала Эльм. Мне же показалось, что кричит Шан. Мы ждали, но все затихло.
— Я найду свечи, — повторила я. Дети присели, некоторые отважились проползти за ящики.
Мне пришлось собрать все свое мужество, чтобы вернуться на кухню. Я знала, где хранятся запасные свечи. Я зажгла их от очага, обернулась и чуть не вскрикнула, увидев, что позади меня стоят Персеверанс и Ель. Айви вцепилась в рукав брата. Я посмотрела на Персеверанса. На его бледном лице читала решимость.
— Я должен пойти и найти па. Нужно предупредить его. Или помочь. Извините, — он наклонился и неловко обнял меня. — Прячьтесь, леди Би. Когда станет безопасно, я вернусь и покричу вам.
— Не сейчас! — попросила я его. Если он уйдет, все будет зависеть только от меня. Я не могла справиться с этим. Он должен был помочь мне собрать и спрятать остальных.
Он не слушал меня. Он смотрел на снег и грязь, размазанные по полу кухни.
— Святая Эда! Мы наследили здесь! Они найдут вас.
— Нет, не найдут!
Я сунула свечи в руки Ель, и он молча вцепился в них. Я наклонилась и схватила несколько буханок хлеба и сунула их в руки Айви.
— Возьми это. Иди за ящики и в стену с другими. Не закрывайте дверь. Я приду через минуту. Скажи, чтобы они ползли по коридору и сидели тихо. Тихо, как мыши. И не зажигайте больше одной свечи!
Даже из кухни я могла слышать бормотание и хныканье за стеной. Потом в отдалении послышались мужские голоса, они перекрикивались друг с другом на незнакомом языке.
— Кто они? — отчаянно спросил Ель. — Почему они здесь? Что они делают? Что они кричат?
— Это не важно. Шевелись. Живо! — я толкнула их к двери.
Когда Ель и Айви исчезли в кладовой, я схватила пачку салфеток со стола и упала на колени, чтобы размазать водянистые следы. Персеверанс понял мою идею и стал помогать. Мгновение спустя мы изменили направление мокрой полоски.
— Оставим дверь открытой. Они подумают, что мы пришли и снова ушли, — предложил Персеверанс.
Я распахнула дверь.
— А теперь тебе лучше уйти, — сказала я ему. Я пыталась, чтобы мой голос не дрожал.
— Сначала спрячу вас. Я затолкаю коробки к стене и прикрою проход за вами.
— Спасибо, — прошептала я.
Я побежал в кладовую, упала на колени и поползла за ящики.
Вход был закрыт. Я поцарапалась в дверь, потом тихонько постучала и прижалась к ней ухом. Ни звука. Они послушались меня и пошли дальше по коридорам. Кто-то закрыл дверь, и потайной замок сработал.
Я не могла войти. Персеверанс высунулся из-за угла.
— Торопитесь! Идите!
— Я не могу. Они закрыли дверь и она захлопнулась. Я не могу открыть ее с этой стороны.
Какое-то время мы смотрели друг на друга. Потом они тихо заговорил:
— Задвинем коробки, чтобы спрятать проход. А потом вы пойдете со мной на конюшню.
Я кивнула, стараясь, чтобы слезы и рыдания не вырвались из моей груди. Больше всего на свете я жаждала надежно укрыться в стенах. Это было мое место, мое убежище, и теперь, когда я особенно в нем нуждалась, оно недоступно. Моя боль от этой несправедливости была не меньше моего страха. Персеверанс начал толкать ящики, плотно прижимая их к стене. Я стояла и смотрела на него. Страх рос во мне. Когда у меня был план, когда я думала только о побеге через кладовую, я была спокойна. Теперь на меня нахлынули мысли о смерти Рэвела и битве, которая шла в доме. В Ивовом лесу. В славном тихом Ивовом лесу. Где не было отца. Проливалась ли кровь здесь раньше?
Персеверанс взял меня за руку, будто младшую сестру.
— Пойдем. Па знает, что делать.
Я не стала говорить, что до конюшен нам придется бежать у всех на виду, и что мои туфли годятся только для коридоров поместья. Я пошла за ним, мы покинули кухню через заднюю дверь и вышли в снег. Мы побежали по открытому саду, придерживаясь своих следов до самой оранжереи, но не вошли туда. Вместо этого тихо я пошла за Персеверансом, прижавшимся к стене дома. Мы двигались за кустами, стараясь не потревожить снег на их ветках.
Отсюда многое было слышно. С незнакомым акцентом кричал мужчина:
— Сидеть! Сидеть, не двигаться!
Персеверанс тоже это слышал, и повел меня в направлении голоса. Мне казалось, это худшее, что мы могли сделать, но я все-таки пошла за ним.
Мы обогнули конец крыла и остановились. Здесь росли раскидистые кусты остролиста, колючие зеленые ветки и ярко-красные ягоды резко выделялись на белом снегу. Через тонкие домашние туфли я чувствовала слой колючих опавших листьев. Мы сжались под кустами, как зайцы, и внимательно смотрели перед собой.