Появился даже Рэвел, держа поднос, на котором стояли невысокие вазочки с цветами.
— Зимние анютины глазки. Они так выносливы, что цветут в теплицах леди Пейшенс почти всю зиму. Правда, они выглядят не очень свежими. За ними не так хорошо ухаживают, как когда-то.
Он покосился в мою сторону, однако я стойко пропустил его слова мимо ушей. А потом Молли оказала ему честь, как никому другому. Она положила крошечный сверток в его неуклюжие руки. Я наблюдал, как Рэвел замер, приняв его. Длинные пальцы охватили младенца, и заботливая улыбка сделала глупым его обычно мрачное лицо. Он посмотрел на Молли, их глаза встретились, и я был так близок к ревности, как мужчина, который видит, что кто-то разделяет его восхищение женщиной. Он не сказал ни слова, пока держал младенца, и передал ее Молли только когда в дверь постучалась горничная и попросила его совета. Прежде чем уйти, он тщательно расставил вазочки с маленькими цветочками так, что цветы и ширмы очаровательно совпали. Это заставило Молли улыбнуться.
В первый день жизни дочери мне не хотелось много работать. Как только выдавалось свободное время, я заглядывал в детскую. Я наблюдал за Молли и нашей малышкой, и чем дальше, тем больше моя тревога сменялась восхищением. Младенец был таким крошечным. Каждый ее взгляд казался чудом. Ее маленькие пальчики, венчик бледных волос на затылке, нежно-розовый цвет ее ушек — мне казалось удивительным, что такой набор чудесных деталей мог незаметно вырасти внутри моей жены. Безусловно, она была итогом самоотверженной работы какой-то волшебного художника, а не результатом простой взаимной любви. Когда Молли ушла мыться, я остался у колыбели и смотрел, как она дышит.
У меня не возникло желания взять ее на руки. Она казалась слишком нежной для моих рук. Как бабочка, подумал я. Я боялся, что прикосновением могу навредить этой мерцающей жизни, остановить ее. Вместо этого я смотрел, как она спит, как еле заметно подымается и опускается одеяльце. Ее розовые губки шевелились, будто и во сне она сосала грудь. Когда мать вернулась, я пристально наблюдал за ними, как за актерами, разыгрывающими пьесу. Молли была очень спокойной, уверенной и сосредоточенной матерью, какой я ее никогда не видел. Это исцелило что-то во мне, пропасть, о которой я не ведал, пока она не заполнилась. Какой же чудесной матерью она была! В ее объятиях мой ребенок был в безопасности и окружен заботой. То, что она семь раз становилась матерью до этого дня, казалось для меня не менее удивительным. Я подумал о женщине, которая держала меня и смотрела так же. Тихая печаль охватила меня, когда я задумался: что, если она еще жива? что, если бы она узнала все, что со мной произошло? Похожа ли моя маленькая дочка на нее? Но когда я смотрел на ее профиль, я видел только, как она бесподобна.
В ту ночь мы с Молли поднялись по лестнице в нашу спальню. Она легла, устроив запеленутого ребенка в центре кровати, и когда я присоединился к ним, то почувствовал, будто создал вторую половину оболочки вокруг драгоценного семени. Молли заснула сразу же, положив одну руку на спящего ребенка. Я неподвижно лежал на краю кровати, и странно было осознавать крошечную жизнь, отдыхающую между нами. Я медленно двигал руку, пока смог вытянуть один из пальцев и коснуться руки Молли. Тогда я закрыл глаза и соскользнул в сон. Я проснулся, когда ребенок завертелся и захныкал. Даже в темноте я почувствовал, как Молли поднимает ее и прикладывает к груди. Я слушал слабое причмокивание ребенка и глубокое медленное дыхание Молли. И снова заснул.
И увидел сон.
Я вновь стал мальчиком из замка Баккип и шел по каменной стене, окружающей сад. Был теплый и солнечный весенний день. Пчелы гудели среди ароматных цветов вишни, щедро усыпавших дерево, склонившееся к стене. Я почувствовал себя увереннее, когда достиг объятий его ветвей в розовых лепестках. Наполовину скрывшись в них, я замер, услышав голоса. Азартно кричали дети, наверное, увлеченные какой-то активной игрой. Страстное желание присоединиться к ним наполнило меня.
Но даже во сне я знал, что это невозможно. В замке Баккип я был не ко двору: слишком прост, чтобы иметь друзей среди детей знатных семейств, а мой статус бастарда королевской крови не позволял играть с детьми слуг. Так что я слушал, остро завидуя, до момента, когда невысокая гибкая фигурка угрем проскользнул в ворота сада, почти захлопнув их за собой. Это был худой мальчик, одетый во все черное, за исключением белых рукавов. Плотно облегающий черный колпак оставил на виду только кончики светлых волос. Он прыжками пересек сад, пролетая над клумбами, не потревожив ни листочка, почти беззвучно приземляясь на каменные дорожки, прежде чем перескочить следующую клумбу. Он двигался почти в тишине, оставив своих галдящих преследователей далеко позади. Они распахнули ворота в тот же момент, когда он скользнул за решетку с вьющимися розами.