Почему мы скрывали наши страхи друг от друга? Возможно, потому, что обмен ими сделал их более реальными. Я не хотел признавать их.
— Она здорова, — сказал я Молли, рыдавшей в моих руках. Я наклонился, чтобы прошептать ей на ухо: — Она хорошо ест. Она спит. У нее гладкая кожа и ясные глазки. Она маленькая и, возможно, медленно, развивается, но она будет расти и…
— Перестань, — глухо взмолилась Молли. — Прекрати, Фитц!
Она немного отстранилась и посмотрела на меня. Ее волосы цеплялись за ее мокрое лицо, как вуаль вдовы. Она тяжело вздохнула.
— Притворство ничего не изменит. Она ненормальна. И не только ненормальна, но и слаба телом. Она не переворачивается, не держит головку. Даже не пытается. Она просто лежит в колыбели и смотрит. Ей даже плакать трудно.
И что я мог сказать ей? Молли — женщина, которая родила семь здоровых детей. А у меня Би была первым младенцем, с которым я столкнулся.
— Неужели она действительно настолько отличается от нормального ребенка? — спросил я беспомощно.
Молли кивнула.
— И всегда будет такой.
— Но она наша, — возразил я тихо. — Она — наша Би. Возможно, она именно то, что должно быть.
Я не помню, что я хотел сказать этим. Я знал, что не заслужил этого, когда она неожиданно зарыдала, а затем крепко обняла меня и сказала, уткнувшись в мою грудь:
— Значит, ты не разочарован и не стыдишься ее? Ты все еще можешь любить ее? Ты еще любишь меня?
— Конечно, — сказал я. — Конечно и навсегда.
И хотя я утешил ее случайно, а не намеренно, я был рад, что сделал это.
Так мы открыли дверь, которая больше не закрывалась. После того, как мы признали, что наша маленькая девочка, вероятно, останется такой навсегда, мы начали говорить об этом. И все равно мы обсуждали ее не при слугах, днем, а по ночам, в постели, с ребенком, спящим в колыбельке рядом. Ибо, признав, мы не хотели принять такое положение вещей. Молли винила свое молоко, и попытался приспособить маленькие соски, чтобы подкормить малышку коровьим, а затем и козьим молоком, но без особенного успеха.
Здоровье нашего ребенка озадачивало меня. В моей жизни было много разного молодняка, и все же я никогда не видел, чтобы животное ело с аппетитом, не болело и все же не росло. Я пытался помочь ей двигаться, но быстро понял, что ей совершенно не нравятся мои прикосновения. Когда я склонялся над колыбелью, она лежала мирно и безмятежно, не отвечая на мой взгляд. Если я брал ее на руки, она упиралась в меня, а потом слабо пыталась избавиться от моих рук. Если я настаивал, удерживая ее, она быстро переходила от воплей до гневных криков. Вскоре Молли попросила меня не трогать ее больше, потому что боялась, что я каким-то образом причиняю ей боль. И я уступил ее желаниям, хотя мой Уит не приносил от нее чувства боли, только сигнал тревоги. Сигнал, что отец будет пытаться обнять ее. Как можно выразить эту боль?
Слуги поначалу интересовались ей, а потом стали жалеть. Молли чуть ли не шипела на них, и взяла все заботы по уходу за ребенком на себя. Им бы она никогда не призналась, что с малышкой что-то не так. Но по ночам на нее наваливались заботы и опасения за ребенка.
— Что с ней будет, когда я умру? — спросила она меня однажды.
— Мы все предусмотрим, — сказал я, но Молли покачала головой.
— Люди жестоки. Много ли тех, кому мы можем доверять?
— Неттл? — предположил я.
Молли снова покачала головой.
— Должна ли я пожертвовать жизнью одной дочери, чтобы сделать ее нянькой другой? — спросила она меня, и я не нашел ответа.
Когда кто-то так долго разочарован, надежда становится врагом. Но сгибаться стоит, только чтобы помочь другому подняться, и я научился избегать надежд. Когда в середине второго года жизни Би Молли начала говорить, что она становится все сильнее и может крепче держать головку, я просто кивнул и улыбнулся. Но в конце этого года она научилась переворачиваться, а вскоре смогла сидеть без поддержки. Она подросла, но оставалась слишком маленькой для своего возраста. На третий год она начала ползать, а потом потихоньку подниматься на ножки. На четвертый год она ковыляла по комнате: необычное зрелище, когда ребенок такой крошечный. В пять она везде бегала за матерью. У нее полезли зубки, и она стала произносить исковерканные слова, которые понимала только Молли.
Ее занимали самые неожиданные вещи. Рисунок куска ткани или паутина, которую качает ветерок, приковывал ее внимание. Она хватала интересующую ее вещь, дико трясла ее и пыталась быстро съесть. То и дело в потоке ее бормотанья срывалось какое-нибудь словечко. Речь Молли, поддерживающей ее воображаемый разговор, я слушал со смесью умиления и жалости.