— Ладно-ладно, уговорила, — не сразу, но согласился Григорий. — Пусть будет по-твоему. И вообще, что-то на меня нашло: стал такой раздражительный, сам себя не узнаю. А все командировки — ни поесть путем, ни поспать, ни помыться. Ты уж не дуйся!
Но у Ирины про запас остался еще один беспроигрышный вариант давления на мужа. Слезы. Они полились как по команде, придав красивому личику беспомощный и жалкий вид. От ее слез Григорий всегда не знал куда деться. Стал и в этот раз обнимать, просить прощения, целовать. Посопротивлявшись, Ирина сдалась. Неожиданно вспыхнувшая бурная ссора закончилась страстной любовью, ведь столько не виделись и истосковались друг по другу. В своих чувствах к жене Григорий старался быть искренним, и беда, к тому же, сближает. Недавняя ссора была тут же забыта.
Ирина радовалась, что вновь сумела погасить семейный конфликт. Григорий тоже не хотел скандалов перед поездкой к родителям. Встречи с Надей, решил он, пока придется приостановить. Она поймет.
Жена уже спала, а Григорий долго не мог уснуть. Думал о родителях. Такие они у него деревенские трудяги. Все-то у них есть, и ничего-то им не надо. Лишь бы сынок с женой почаще в гости приезжали, да внучок появился…
А съездить к родителям все никак не удавалось. То долго работу искал, то теперь нашел, а времени в обрез. Хотя… хотя просто свинья порядочная, вот что!
Отец-отец… Почему ты так неожиданно заболел? Был всегда подвижным, крепким, хвори тебя обходили стороной. Говорил мало, но Грише почти все запоминалось. Например, его рассказ о маленьких лягушатках. О них отец заводил речь, когда Гриша капризничал, и такое бывало! Вот бросили двух зеленых лягушат в кринку с молоком. Один тут же утонул, даже не побарахтавшись. А другой долго барахтался, пока не сбил кусочек масла, потом стал на него и выпрыгнул. В жизни надо в любой ситуации барахтаться, учил сына Иван Фомич. Сколько раз потом Григорий вспоминал об этом.
Отец любил порядок во всем, и мать частенько его в пример сыну ставила. А как они после зимних снегопадов снег расчищали! Отец придумывал всевозможные соревнования, и работать с ним было легко. Повторял, что у хорошего хозяина перед домом и во дворе всегда должен быть образцовый порядок.
К спорту сына стал приучать рано. Вначале к боксу, но Грише бокс не понравился. А вот с футболом мальчишка подружился. Отец помог собрать футбольную команду, капитаном которой стал сын. Секцию по вольной борьбе Иван Фомич вел сам, и сыночку на тренировках доставалось больше других. Теперь-то Григорий понимает, ради чего отец все это делал. Характерец у него был тот еще, к советам родителей не всегда прислушивался…
Встали пораньше. Часа три ушло на подготовку. Известили Рюмина. По дороге Григорий обдумывал как вести себя, что говорить, а о чем лучше и умолчать. Спасибо Ирине, что поехали не с бухты-барахты, а хорошо подготовившись. Жена справа подремывает, изредка бросит взгляд на мужа и вновь кемарит.
Новенькая "Ауди" легко мчит по асфальту. Машина — класс! Давно о такой мечтал, и селяне это оценят. В душе шевельнулось удовлетворение от сознания собственной значимости. Грешен, хвастнуть всегда любил. Поможет родителям, теперь он в силе. А если что, то и к себе возьмет. Не сейчас, конечно, — со временем, когда коттедж построит. Или купят квартиру. Каким родителям такая забота не понравится? Возможно, встретится с одноклассниками. Вот было бы интересно узнать, как у них жизнь сложилась.
Вдали завиднелось родное село. Сейчас спуститься вниз. Повернуть направо, а там, через пару километров, школа и отчий дом. Григорий почти спокоен. Отец приезду обрадуется. Он все поймет и простит. В конце концов, не баклуши бил, а делом занимался. Капиталец имеет, можно сказать, в люди выбился. А там, глядишь, и отец на поправку пойдет.
… Но встреча с родителями оказалась тягостной и совсем не такой, как Григорий ее себе представлял. Прижавшись к сыну, мать устало сказала:
— Наконец-то приехали. Думала, не дождусь.
— Да ты что, мам! — стал оправдываться Григорий. — Не получилось сразу, в командировке был…
— Папе очень плохо? — спросила Ирина.
— Да можно сказать, что последние часы доживает… Только врач сделал укол. Пошли к нему, поговорим потом…
Вот тебе и радостная встреча, вздохнул Григорий. У двери остановился. Почему кругом такая ташина? Только подумал, как прозвенел звонок, и вслед за ним раздался знакомый ребячий гомон. Все как и было раньше…
Вслед за матерью вошли в спальную комнатку. Отец лежал в постели. Его лицо было бледным и высохшим. Как же скрутила его болезнь! Казалось, Иван Фомич мучительно-трудно что-то вспоминал, наверное, прожитую жизнь, где всякого хватало: и хорошего, и плохого. А может быть, думал о сыне, которого ждал перед смертью. Мать предупредила, что отец парализован и почти совсем не разговаривает. Но с ее "переводом", возможно, удастся поговорить. Нагнувшись к нему, мать ласково сказала:
— Ваня, Гриша с Ириной приехали. Слышишь меня? Говорю: Гриша с женой приехали.
Губы Ивана Фомича дрогнули, в глазах блеснули лучики жизни, они стали искать сына.
— Я здесь, здесь… — Григорий подошел к отцу, поцеловал в лоб, щеку, взял в руки его ладонь, лежавшую поверх одеяла.
Подошла Ирина и тоже поцеловала. Столько думал Григорий по дороге, что лучше всего сказать при встрече, а тут слов подобрать не мог, язык будто стал деревянным. Понимал, что говорит совсем не то, не те слова, которые был обязан сказать отцу в таком состоянии…
— Батя, ну ты держись!.. Теперь я приехал, и все пойдет на поправку. Как же ты так, а?.. Вот и Ирина приехала…
Ирина дернула его за рукав:
— Послушай! Он что-то говорит, — прошептала негромко.
— Сынок… сынок… детки… — скорее стонал, чем говорил отец. — Ждал… ждал… думал!..
Дальше было невнятно, какие-то несвязные звуки. Нагнувшись к отцу, мать стала "переводить": только она могла понять, что хочет сказать Иван Фомич. Повернувшись к сыну, Клавдия Александровна вздохнула:
— Рад что приехали, переживал, а теперь, говорит, и помирать не страшно…
Григорий почувствовал, как отец крепко сжал его ладонь. На глазах у младшего Парамошкина появились слезы, он погладил руку отца. Ирина тоже всхлипывала. Она стояла рядом и кивала головой. Разговор Ивана Фомича утомил и он прикрыл глаза. Вышли в другую комнату. Григорий принес из машины поклажу: сумки с продуктами и подарки. Ирина купила Клавдии Александровне и Ивану Фомичу по дорогому костюму. Клавдия Александровна хотя и приняла подарок, но тут же пожурила, что не надо было так тратиться.
Мать с Ириной ушли на кухню готовить еду. Клавдия Александровна стала рассказывать невестке про сон, что приснился прошлой ночью, — будто в коридоре разбилось зеркало. Столько это зеркало стояло, и так к нему все привыкли, а тут — вдребезги.
— Как бы не умер мой Иван Фомич! — сокрушалась она. Ирина же ее убеждала, что не каждый сон сбывается, а сны со Среды на Четверг — так вообще никогда.
После обеда показали подарки отцу. Тот с улыбкой одобрительно кивал головой. Кивнув на костюм, что-то пробормотал. Ловившая каждый его звук мать отвернулась, на глазах ее были слезы. Упавшим голосом сказала, что отец просил похоронить его в подаренной детьми обнове. Григорий стал ободрять отца, но Иван Фомич хоть и улыбался, а глаза были словно застывшие. Ближе к вечеру ему стало немного лучше. Мать вышла из спальни и сказала, что отец хочет поговорить с Григорием. Как понимала, переводила его бессвязную речь. Отец посожалел, что так и не дождался внука, потом долго молчал, с укором глядя на сына. Что-то говорил еще, но мать вдруг перестала "переводить". Иван Фомич заволновался, на бледных щеках появились красные пятна, а на верхней губе — светлые бисеринки пота. Он бросал недовольный взгляд то на жену, то на сына.
— Мам, чего он хочет? — спросил Григорий. — Что-то серьезное?
— Для тебя да, серьезное. Просит, сынок, чтобы ты бросил свое предпринимательство.
— Почему? — удивился Григорий.
— Говорит, к добру это не приведет. Ты и без этого сможешь неплохо прожить, — от себя добавила, что этот вопрос его уже давно беспокоил, он даже собирался письмо написать. Обернувшись к мужу, уточнила: — Я правильно сказала?