… И все-таки опоздал. Когда повесив куртку, вошел в офис, Рюмин стоял у окна, а Ирина и Надя суетились у накрытого стола. Успел подумать: с чего бы неожиданное застолье? И еще — шеф весь в черном, уж не беда ли какая с ним приключилась? Рюмин подошел, обнял и, приложив щеку к щеке, со вздохом сказал:
— Скорблю, мужайся.
Достав из нагрудного кармана пиджака плотный конверт, подержал его на ладони.
— Тут деньги. Прими от нашей фирмы. Думаю, матери пригодятся.
Подошла Надя. Посочувствовав, крепко пожала руку. Так хотелось обнять ее, но рядом жена и неожиданно расчувствовавшийся Рюмин.
Ирина заканчивала сервировку. Взяв Парамошкина под локоть, Рюмин медленно повел его к столу. Оправдываясь, говорил:
— Я был, дружище, не прав. Сам не знаю, что случилось. Будто затмение нашло. Конечно, замотался, но меня это никак не оправдывает, потому и казню себя.
Как же еще недавно Парамошкин хотел отчитать его, просто внутри все кипело. А вот теперь что-то и запал весь пропал.
— Считай, что простил, — сказал, все еще хмурясь, Григорий, делая вид, что сильно переживает за отца.
— Ну, прости, сказал, что казнюсь. Вот стол помянуть накрыли. Я у Ирины прощения уже просил.
— Просил, просил, — подтвердила жена.
"Хитер, однако, — подумал Парамошкин. — Вот у кого артистизму поучиться можно. И денег дал, и стол накрыл, и прощения попросил. Попробуй — придерись. Артист так артист…
— Нам, Гриша, — говорил между тем Рюмин, — жить надо дружно. Если начнем ссориться — толку не будет. Еще хуже, если станем друг друга ненавидеть. Где-то читал, что ненавидеть легче, чем любить. Верно сказано. Для ненависти особых причин не нужно, у каждого из нас имеется куча недостатков. А вот любить человека, да еще с недостатками, непросто. Скажи, не такие уж мы плохие, а?
— Ну о чем ты, ясно, что не хуже других, — ответил Григорий шутливо. Рюмин будто читал его мысли.
— Вот и я об этом. Однако разговорились. Женщины, — обратился к прекрасной половине компании, — что-то долго резину тянете. Можно как-то ускорить?
— Ишь, какой быстрый! — фыркнула Ирина. — Нас-то подгонять нечего — сами себя подгоняем.
Григорию такие сценки с женой знакомы. Она не любит, когда ее торопят, и работать привыкла без понуканий. Но вот наконец пригласили к столу. Надя налила в рюмку водки и положила сверху ломтик хлеба. Это для Ивана Фомича. "Все-то она помнит", — с благодарностью подумал Григорий.
— А себе? — спросил Рюмин, взяв у нее бутылку.
— Водочки, но чуть-чуть — на пальчик.
— Можно и на пальчик, кто бы спорил, — налил всем водки, встал. — Давайте помянем Ивана Фомича, и пусть земля ему будет пухом.
Выпили. Потом наливали в основном Рюмину и Парамошкину, и каждый сказал свое слово об Иване Фомиче. Григорий был самокритичен. Признал, что отец для него был примером, а вот он этого не ценил. Времени не хватало лишний раз домой приехать да помочь родителям, поддержать их. А все потому, что больше думал о себе, а не о стариках. Его поняли и посочувствовали: картина с предками почти у всех одна и та же.
Вскоре разговор перекинулся на дела фирмы. О первых успехах фирмы говорила, как ее Рюмин в этот раз представил, Надежда Викторовна. Парамошкину было интересно слушать ее, такую статную, способную и уверенную в себе. Нет-нет да сравнивал с женой. Как бы вновь прочувствовал последнюю встречу. С ним, вдвоем, они совсем друзья, но как умеет держать себя на людях! Как хранит тайну! Когда Ирина бросила на него взгляд, моментально покрылся краской. "Уж не догадывается ли? — мелькнула мысль. — Нет, не должна. Если б догадывалась, в молчанку не играла бы — тут же преподнесла бесплатный концерт…" Слышит слова Нади:
— Денежные поступления от торговли за это время во много раз перекрыли наши затраты. Если так пойдет и дальше, то через несколько месяцев имеем полную возможность покупать под магазины квартиры…
Ирина шепнула мужу:
— Иногда кажется, что все это сон. У тебя такого ощущения не бывает?
— Бывает-бывает, но об этом потом, — кивнул Григорий.
Рюмин улыбается. Он все слышит, и у него вид победителя. Вот мол, если б не я, ничего этого вам бы не светило. Сейчас встанет и возьмет бразды правления в свои руки.
Парамошкин уже изучил порядок подобных сабантуйчиков. Первым делом Рюмин определит каждому конкретные задачи. Он их не записывает, но будет помнить и спросит каждую мелочь. Потом предложит выпить, чтобы расслабиться. Если б не траур, запел бы, скажем, свою любимую "Надежда — мой компас земной!" В этот раз песни не будет, зато, скорее всего, начнутся воспоминания типа: "А помнишь, Гриша, как я говорил про наш союз? Это при твоей первой поездке, когда было чудесное Иринино угощение. Ира, это было бесподобно!.." Потом еще о чем-нибудь вспомнит.
Но Парамошкин ошибся.
— Знаете, друзья мои, — сказал Игорь после очередной рюмки. — Мне тоже иногда хочется сбросить с себя тяжкий груз, что давит и давит, днем и ночью, постоянно. Хожу как заведенный, боюсь, как бы чего не упустить, чего-то не сделать. Но ведь нельзя же быть роботом, какой-то бессловесной и бессердечной железякой? Нельзя вкалывать и думать, думать, что время — деньги. Так можно и с ума сойти. А ведь нам с вами надо еще пожить, причем хорошо пожить. Думаю, с этим любой согласится. Потому предлагаю Новый год, а он не за горами, встретить вместе. Согласны?
Еще бы! Все были согласны, хотя без ура и визга. Парамошкин при этом подумал о встрече с Надей. Поглядел на нее — покраснела, значит, тоже о нем подумала.
— Надо только решить где встречать, — сказала Ирина. — Можно у нас.
— А чем плохо здесь, в офисе?
— Нет экзотики, — не согласился Парамошкин. — Вот у причала, на водохранилище, стоит корабль-ресторан "Витязь". Что, если там? Директора я знаю. Кстати, там можно и крещение встретить. Посидим, окунемся в ледяную купель. Как в прошлый раз.
— А что, я согласен! — воскликнул Рюмин. — Мне такое купание по душе: бодрит, понимаешь, воодушевляет. Ты как, Надежда Викторовна?
— Без проблем, но без загадываний. Не люблю загадывать.
— А что скажет Ирина? — спросил Рюмин.
— Куда муж, туда и я. Ведь без меня вам никак не обойтись. Вспомните, кто подавал водочку с бутербродами. Кто?
— Ты Ирина, ты подавала, — ответил за всех Рюмин. — Только теперь и ты должна с нами окунуться.
— Нет уж, не дождешься, Игорек.
Шутили, смеялись, строили планы. Перед тем, как разойтись, Рюмин спросил Парамошкина, собирается ли он поехать на поминки отца? Девять дней уже послезавтра.
— Хотелось бы, — ответил Григорий, не ожидавший от шефа такого вопроса.
— Так вот, мы с Надеждой Викторовной посоветовались и решили отпустить вас на три денька. Думаю, что как-нибудь справимся. Или мало?
— Хватит-хватит, вполне достаточно, — ну что мог ответить Григорий? Он о поминках даже не думал, а Рюмин не только вспомнил, но и отпустил. Это перед самым-то Новым годом, когда столько хлопот. Нет, все-таки во многом Григорий к нему несправедлив.
— Ой, Игорек, какой же ты умница! — обрадовалась Ирина и, подойдя к нему, звонко чмокнула в щеку. Не ожидавший от нее такого всплеска эмоций, Рюмин смутился.
— Я и всегда был таким. Или тайну для себя открыла?
— Нет, сегодня ты не такой, как всегда, — не согласилась Ирина, вытирая носовым платком с его щеки губную помаду.
— Рад слышать, тем более, от тебя.
Григорий на поцелуйчик жены не обратил внимания. Весь вечер мысли кружились вокруг Нади. Может, показалось, но в этот раз она была с ним холодна. Уж не появилась ли между ними трещина? При прощании все прояснилось: глаза Нади блеснули озорно и обнадеживающе. Видно, так было надо.
XXX
Парамошкин легкой трусцой бежал от проруби к дому. Было сумрачно, вьюжило, ветер гнал по льду податливые струйки снега. Метель начиналась с вечера. Вчера, при прощании, кивнув головой на водохранилище, Рюмин сказал:
— Заметет за ночь прорубь. Денек пропустишь?