До выпивки Парамошкины, как и было заранее ими договорено, поплакались гостю. Радостно потирая ладони от предстоящего угощения, Веня заявил, что он скоро поможет им избавиться от злого рока. Для убедительности еще раз напомнил: Парамошкины — его лучшие друзья, и он их в беде не оставит.
Потом пили, пели, плясали. Тосты так за душу брали, что слезу вышибали. А как плясали! Это надо было видеть. Бабушку Фросю, чтобы не мешала, супруги заранее попросили удалиться к соседке. Все шло по задуманному плану, но одного Парамошкины не учли: Веня в этот раз не только сам много пил, но и заставлял пить остальных. Григорий еле "спас" Ирину, а не то пить бы ей наравне с мужчинами. Веня милостиво разрешил Ирине пить по неполной рюмке и через раз, хотя и того ей было предостаточно. Спорить же с подвыпившим Веней было бесполезно. Обычно он быстро косел, на что Григорий с Ириной и рассчитывали, но в этот раз, как назло, гостевание у Парамошкиных ему так понравилось, что после непродолжительного сна на диване он вновь уселся за стол. Пьянка продолжилась, но Парамошкины к этому были готовы. По-другому никак нельзя, ведь решалась судьба.
Не узнать Ирину! Григорий будто впервые ее увидел такой не похожей на Ирину прежнюю, слабую, часто капризную. Веню она просто очаровала. Вот снова налила в рюмки водку, сказала тост о Вене — друге и спасителе, — тут же выпила, а пустую рюмку водрузила себе на голову.
— Кла-асс! Ну даешь!.. — таращил на нее глаза Веня и осушал очередную.
В другой раз Григорий урезонил бы жену, намекнул, чтобы поменьше на людях выпендривалась, а теперь, выходит, ее благодарить надо. Если нравится Вениамину, то должно нравиться и ему. Парамошкин сидел и улыбался. "Ничего, потерплю, — думал он, — лишь бы Скоркину этот вечер понравился!" При мысли, что не сегодня-завтра могут забрать, тело прошиб озноб. Нет, помочь может только Скоркин-младший.
А тот тем временем бацал цыганочку. Тяжело перебирая непослушными ногами, он словно вбивал в пол гвозди. Подойдя к Ирине, стал приглашать на танец. Парамошкины и это обговорили. Ирина должна не подкачать. Глянув на мужа и получив кивком головы его согласие, она, подергивая плечами, вышла Вене навстречу. Обошла его по кругу раз, другой, остановилась — и заработала своим легким, подвижным телом. Веня тоже старался не ударить в грязь лицом и "гвозди" начал вбивать чаще, не сводя при этом глаз с Ирины.
Парамошкину же ничего не оставалось, как в такт танцу громко хлопать в ладоши.
В Ирину будто бес вселился, ее не перетанцевать. И Веня скоро сдался. Видя, что партнер выбился из сил, Ирина подошла и поцеловала его в потный лоб. При этом уважительно сказала:
— Ты настоящий мужик и джентльмен! — Веня был доволен. Обняв Ирину, он восторженно изрек:
— А ты такая красивая! Недаром же…
— Что "недаром"? — прищурилась Ирина.
— А то, что Рюмин в тебя втюрился! — но поглядев на будто ничего не слышавшего Парамошкина, пожал плечами: — Безответная любовь.
… Расстались только под утро. Григорий хоть и был выпивши, но отвез Веню домой. Прощание было долгим, много раз друг-друга благодарили, обнимались и целовались. Когда вернулся, Ирина уже спала. На столе не убрано. Ложась в постель, услышал полусонный голос жены:
— Как я вела себя, милый?
— Вообще-то неплохо, только зачем целоваться? Ведь знаешь, что терпеть не могу.
— Хотела как лучше. Зато ему понравилось. Как думаешь?
— Наверно, понравилось, — буркнул Григорий, засыпая. Он устал и хотел спать. До Нового года оставалось четыре дня.
XXXIII
Вылезать из-под теплого одеяла чертовски не хотелось. После вчерашнего перебора голова у Григория раскалывалась на части, во рту — сухость и дико хотелось пить. Надо же было так наклюкаться! Радовало одно: Веню довел до нужной кондиции, и ему у них понравилось, а все остальное — чепуха. Теперь только ждать и ждать, когда его папаша станет губернатором. Но в душе все равно заноза засела и червоточит, червоточит сердце. Раньше время летело быстро, теперь же в тягость каждый день и час. Ложился в постель и вставал с одной мыслью: вытащит Соломкин в УВД или нет? Хоть бы перед Новым годом не вызвал. От одной этой мысли внутри холодело. О Соломкине он собрал кое-какую информацию. Личность во многом непонятная. Свою трудовую деятельность начал следователем по раскрытию тяжких преступлений. Но нервы не выдержали и со скрипом перевелся в БХСС, доверили курировать торговлю. Тут проблем не было — нужный "процент" всегда давал и стал числиться в передовиках. Появились связи и знакомства, а это (кроме оклада) к бюджету семьи навар немалый. Всего и надо — по-умному связями пользоваться. С сослуживцами держался в основном на дистанции. Мог при случае на товарища и накапать. Получил кличку — "Крендель", с нехорошей добавкой — "из унитаза". Еще работая следователем, имел странное увлечение — выставлять в кабинете фотографии погибших девушек. Фотографии были на стене и на столе под стеклом.
Говорят, что он ими давил на психику подследственных при допросах. Григорий в это и верил, и не верил — мало ли что могут наболтать.
А вот то, что клика Соломкину подходила — однозначно. Да, Парамошкин в свое время погорячился и наговорил ему глупостей, выгнал с базы. А все из-за Гнидкина. Теперь же Соломкин мстит и угрозу свою выполняет.
Черт, неужели же Гнидкин будет и дальше подличать, а его, Парамошкина, Крендель засадит в колонию?
Григорий поднялся, подошел к крану и стал умываться. Надо бы пробежаться к проруби, но нет настроения. Освежая голову и лицо холодной водой, ругал себя. Это уже вошло в привычку. В который раз называл себя безмозглым тупицей, который вечно спешит и допускает ляпы. Поставив на плитку чайник, подошел к окну. На улице морозно, молодые деревья в густом инее. Было еще сумрачно, рассвет просачивался медленно и неохотно, но день уже начался. По-хозяйски расставив передние лапы, посреди дороги сидела рыжая собака. Она приблудная и появилась совсем недавно. "Рыжуха", как ее прозвали, вертела вдоль дороги головой, дожидаясь, что кто-то из прохожих чем-нибудь подкормит. Рядом на дереве, осыпая иней, перепрыгивали с ветки на ветку и без умолку стрекотали две сороки. Им от Рыжухи перепадали крохи еды. Григорий подумал, что все хотят есть: люди, собаки, сороки… Да получше, пожирнее. А вот работать — не каждый. Вновь шевельнулась мысль, что если посадят, может потерять многое из того, что с таким трудом нажито. Нет-нет, этого не должно случиться, тут же успокаивал сам себя. Веня, Рюмин, Шлыков… особенно Веня, не оставят в беде.
С включенными габаритами промчалась по дороге машина. Зайдясь громким лаем, Рыжуха — хвост трубой, рванула вслед за ней, но тут же вернулась и села на прежнее место. Зевнув (спал мало и не выспался), Григорий пошел пить чай. Ирина спит. Она еще вчера предупредила Рюмина, что с утра задержится. Разве мог тот ей отказать? Вскоре Григорий поехал в офис.
А Соломкин перед Новым годом Парамошкина все-таки вызвал. Сидя в длинном, с множеством дверей коридоре УВД, Григорий в который раз прокручивал в уставших мозгах как лучше вести себя. С Ириной решили, что на рожон лезть нечего, к хорошему это не приведет. Да и Веня пока молчит, вдруг и тут сорвется. Открыв дверь и окинув Парамошкина беглым взглядом, Соломкин сказал:
— Заходите.
— Захожу, — почтительно ответил Григорий и встал со стула. И дальше разговор шел в том же духе.
— Садитесь.
— Сажусь.
— Слушайте внимательно, — Соломкин положил перед собой нетолстую папку с бумагами. На папке крупными буквами и цифрами было обозначено: "Дело" и его номер.
— Слушаю внимательно.
Отложив бумаги, Соломкин подозрительно посмотрел на посетителя.
— Вы со мной, Парамошкин, дурачка не валяйте, — помолчав, спросил: — А может, наконец-то, прозрели?
— Именно так, но без дурачков. Прозрел и понял, что хорошо смеется тот, кто смеется последним.
Соломкин почесал лысоватый лоб, подумал и, вновь прищурившись, будто пытаясь угадать, шутит Григорий или нет, сказал:
— Вот-вот, мне кажется, сейчас вы абсолютно точно подметили свою незавидную роль: жаль, что поздно опомнились. Наверное, когда на меня орали, совсем не думали, что в скором времени будете сидеть здесь, в столь серьезном учреждении? Директор торговой базы, молодой и неглупый мужик, можно сказать "новый русский", а понятия никакого. Да разве так можно себя вести? Что ж, сам виноват, самому и расхлебывать.