В этот момент где-то рядом раздался шорох. Анна Петровна быстро обернулась: в двух шагах от нее стояла Антонида Александровна Саврасова.
– Чудесное утро, Анна Петровна, не правда ли? – широко улыбнулась Саврасова.
– Да, чудесное, – как-то машинально повторила Дочкина, глядя мимо собеседницы.
– А я вот с утра пораньше за грибами собралась, – объяснила свое появление Саврасиха.
– Грибы – это славно, – сказала Дочкина и улыбнулась, взглянув на ее объемистую корзину, под стать самой хозяйке.
– Скучаете здесь? – сочувственно просила Саврасиха и, взглянув на часы, добавила: – Вам еще восемь часов сидеть.
– Что вы, нисколько, – искренне ответила Дочкина и, сделав взмах рукой, мягко произнесла: – Вы посмотрите, красота-то вокруг какая.
– Да, красота, – согласилась Саврасиха и, потоптавшись немного, сказала: – Ну я пойду, приятного вам дня, Анна Петровна.
Дочкина кивнула, вновь погружаясь в свои думы. Она закрыла глаза, и в ту же секунду перед её мысленным взором предстал Федор. Она ясно увидела: вот он косит траву, делая широкие взмахи руками, и вся его стройная фигура обдаётся порывами лёгкого ветерка. Вот она увидела мужа за столом, улыбающегося, прихлебывающего горячий чай и весело шутящего. Через мгновение он уже стоял на пороге в охотничьей куртке, с ружьем, свистом подзывая любимого спаниеля Парнаса. Через несколько секунд она увидела его идущим по залитому солнцем лугу, и травы расступались перед его лёгкими, упругими шагами. Но вот Дочкина открыла глаза, и светлые воспоминания исчезли, как по мановению волшебной палочки. «Наверное, я заснула, – подумала она. – Как жаль, что это был всего лишь сон». Она огляделась вокруг. Солнце уже приближалось к зениту, и начинало припекать. Лёгкий, едва уловимый ветерок исчез совсем, и мягкий шелест листвы уже не нарушал блаженную, манящую тишину. Лишь стрекотание кузнечиков и жужжание пролетавших мимо пчёл и шмелей разрывали утреннее безмолвие. Ах, до чего же она любила эти минуты! Ей хотелось кричать, кататься по земле, хотелось почувствовать себя её частью, хотелось превратиться в бабочку и порхать с цветка на цветок, стать белкой, перелетающей с дерева на дерево, соловьем, разливающим в воздух ни с чем не сравнимой красоты мелодию. Анне Петровне хотелось заключить это всё в свои объятия и держать, пока хватит сил. Вдруг она ещё острее почувствовала весь ужас того, что когда-нибудь ей придется лишиться всего этого, кануть в бесконечность. Сейчас эта женщина являла собой уже ставший редким образ русской крестьянки среди полей и лугов.
Анна Петровна вдохнула аромат, шедший и сбоку, со стороны ручья, и сзади, со стороны леса, и спереди, со стороны луга, и нега пропитала её тело. «Мои поля – моё богатство», – со всеобъемлющей радостью подумала она, глядя на сочную, цветущую зелень.
В ту же секунду приятный, хорошо поставленный голос вывел её из блаженного забытья. Мария Николаевна Симагина в лёгком летнем платье с улыбкой смотрела на Анну Петровну Дочкину. Анну Петровну внезапно охватило какое-то неприятное чувство. В улыбке и облике Симагиной ей чудилось что-то фальшивое.